Провидение зла

Смотрел на старика, который сидел напротив него в убогой комнатенке, заставленной какой-то рухлядью, корзинами, мешками, ветошью, горшками и еще чем-то, а хотел смотреть на его дочь.

– Боишься… – погрустнел старик. – Ну и ладно. Кто не боится, тот дурак. Я тоже боюсь, за нее боюсь. Давно Сина видел?

– Три дня назад, – ответил Литус.

– Как он? – прищурился Хортус.

– Не знаю, – пожал плечами Литус. – Что я его видел? Несколько часов? Бодр. Неутомим. Угождает случайным путникам.

– Угождает, – вздохнул Хортус. – Только не случайным путникам, а всей Анкиде.

И ничего не делает впустую. И вроде не из нужды старается, не по расчету, а время пройдет – оказывается, не зря. Когда меня мальчишкой пристраивал в хранилище рукописей, как знал, что через столько лет ты ко мне придешь.

– А когда он с четыреста восемьдесят третьего по четыреста восемьдесят пятый год вел наблюдения за Светлой Пустошью и заносил их на пергамент, он знал, что через тысячу лет я буду это читать? – спросил Литус.

– Ну, это вряд ли… – рассмеялся Хортус.

– А ведь ты не так прост, как может показаться на первый взгляд.

– Кто он? – понизил голос Литус.

– Он тебя за этим прислал? – спросил старик.

– Нет, – вздохнул Литус. – Он велел поговорить со стариком Хортусом о том, что у меня болит. Но у меня много болячек.

– Главная, выходит, Син? – понял старик. – Ну, так он угодник. Это разве не понятно? У них все не как у людей.

– Угодники живут вечно? – спросил Литус.

– Нет, – выпятил губы старик. – Я уж пережил нескольких, в запертой башне еще до твоего папеньки задерживались, случалось.

Но они странные все. И те, у кого век короток, и у кого длинен. Энки вот жил долго. Да и теперь… если так можно сказать. Но где-то не здесь. Но Энки-то ведь бог…

– Син тоже бог? – спросил Литус.

– А сам-то как думаешь? – вытаращил глаза старик.

– Думаю, что нет, – сдвинул брови Литус.

– Ну вот, – кивнул Хортус. – Я тоже когда-то голову ломал. Потом решил, что нет. Тут ведь дело в чем. Он вроде как больной.

– Сумасшедший? – удивился Литус.

– Нет, – мотнул головой старик. – Но если он тебя ко мне сам прислал, я скажу. Он не все про себя помнит. Кусками, что ли. Причем что-то ясно, а что-то словно через закопченное стекло. Говорил мне, что уже и после начала Сухоты несколько раз жизнь начинал с самого начала. Приходил в себя где-нибудь на глухой дорожке, ни имени не помнил, ни кто он, откуда. Вставал и брел куда-нибудь, иногда годами, пока не встречал знакомца, который окликал его по имени.