Синий, как море

Приподниматься в стременах, говорите? Я попробовал. Коленки подло тряслись и подламывались. Нижняя… э‑э… закругленность вздымалась над седлом пальца на два и бессильно шмякалась обратно. При попадании в отполированную кожаную лунку ленчика происходил всплеск острой боли, а уж от него расходились горячие круги тоскливого мучения. А‑а! У‑у! Я смиренно расслабился, лег животом на переднюю луку и, обняв вороного за шею, мешочком расстелился вдоль спины. Мой носильщик… в смысле носитель… нет, носитель – это если бы я сидел, как живой, а дохлые грузы таскает носильщик.

Подъехал Данк. Посмотрел и присвистнул.

– А морда‑то, ваше сиятельство, у вас опять преизрядно зеленая!

– Хреново мне, Данк, – признался я. – Ничего нельзя сделать?

– В смысле?

– В смысле растянуть какие носилки между моим и заводным, например… и сложить меня в носилки поперек, а?

Данк сочувственно покряхтел.

– Примерно в данной ситуации кто‑то когда‑то изобрел повозку, как я понимаю. Нет, малыш, сейчас сделать ничего нельзя. Разве что ты пойдешь пешком.

Я пощупал мышцу чуть выше колена и охнул.

– Ни фига. Не пойду я пешком. Лучше сразу загробной тропой.

– Это ты не торопись, – веско сказал Данк. – Это за тебя поторопятся. Есть кому поторопиться, сам знаешь.

– Знаю, – горько сказал я. – Но делать‑то что‑то надо? Я ж не доеду.

– Доедешь, доедешь, – ласково сказал Данк.

– О‑ох! – с мечтательной ненавистью сказал я.

– Ты говори, хочешь или не хочешь?

– Хочу, конечно, – безысходно сказал я.

– А вот нету постельки! – радостно объяснил Данк. – Ближайшая постелька уже в Ранскурте. Меньше половины пути осталось.

– Целый день, – обреченно сказал я.

– Примерно. Чуть поменьше. Успеем еще отдохнуть перед ужином. Целый день был вчера.

– Ох, не вытяну я.

– А я тебя сейчас отвлекать стану. Спрашивай.

– Что спрашивать?

– Что хочешь, то и спрашивай.

– Чтоб тебя мыши затоптали, Оранжевый, – не выдержал я. – Вчера у меня и силы были, и охота, так ты заснул. А сегодня… У меня же задница болит так, что рот не открывается!

– Тогда ты помолчи, а я сам рассказывать стану. Что‑то мне вчера в часовне показалось, что ты теперь в иерархии ни хрена не понимаешь.

– Конечно, не понимаю.