Целитель

Больных было уже пятеро, и Харальд распорядился соорудить для них что-то вроде навеса — три стены из жердей, а крыша из лапника. Приставил двоих ходить. Спохватился, называется. Своевременно. Альмода к больным звать не стал, то ли платить не хотел, то ли решил, что он все равно откажется, дескать, предупреждал ведь, не послушались — расхлебывайте теперь сами. Альмод сам не представлял, что бы ответил, попроси его Харальд. Но о новых больных он узнал случайно, просто искал мать Ульрику, и ему указали на этот загончик.

Он поклонился, но вместо благословения услышал:

— Я ждала вас с покаянием.

Альмод поднял бровь, пытаясь сообразить, в чем именно он должен был каяться.

Мать Ульрика взглядом предложила ему выйти из загончика. Альмод не возражал — лишние уши ему были не нужны.

— Если Стейна вы убили, защищая невинных — хотя и эта смерть заслуживает покаяния — то происшедшее утром, — преподобная мать покачала головой.— целителю полагается спасать людей, а не губить их.

Альмод сдержал раздражение. Он пришел к преподобной матери с просьбой, а потому мнение, что ей следует сделать со своими поучениями и об осмысленности попыток воспитания взрослых следовало придержать при себе.

— Не моя вина, что у этого мерзавца оказалось слабое сердце. — Сущая правда. между прочим, неумеренность в хмеле отражается не только на печени. — Его сгубила похоть и гневливость. И страх.

А вот это было правдой лишь с определенной точки зрения. Но скажи он все, что думал на самом деле — не миновать поучений, а то и ссоры.

Ульрика вздохнув, все же одарила его благословением. Спросила о самочувствии, похвалила самоотверженность. Альмод отмахнулся от комплиментов, расспросил про больных. Предложил принести служительнице творца лежанку.

— Но зачем? — подняла брови мать Ульрика. — Я заночую, как обычно, в доме Ауда Смирного. Он добрый прихожанин, и после пожара пустил к себе дюжину соседей.

Альмод на миг лишился дара речи.

— Преподобная мать, —осторожно произнес он, наконец. — Вы рискуете заразиться сами и заразить других. Со своей жизнью вы вольны делать, что хотите, но…

— Моя жизнь в руках Творца, — перебила его Ульрика. — И на все воля Его.