Рабство. Маги. Суета.

Мелисанда в это время не слушала наш разговор с Оло, а жадно смотрела на шкатулку.

— Можно я себе оставлю эту штучку?

— Да, конечно.

Мелисанда обрадовалась словно ребёнок, когда я вернул ей в руки древнюю музыкальную шкатулку. Положив её в рюкзак, девушка убежала куда-то по своим делам, оставив в палатке нас троих.

— Я, пожалуй, пойду пока карту посмотрю, — сказал Олаф. Найду место посветлее. Может быть, получится соотнести её с тем, где мы находимся. Может, там что интересное на ней отмечено.

— Правильно, Олаф, — ответил я. — А заодно перерисуй её на бумагу, а то она в ужасном состоянии. Того и смотри рассыплется.

— Где же я бумагу возьму, с ума сошёл? Вот если бы я сейчас был…

— Олаф, прекращай ворчать. Перерисуй куда-нибудь и всё. Дощечку воском натри, или бересты нарви.

— Пойди найди, не знаю, что… Как будто у меня дел других нет, — проворчал старик, а затем ушёл с недовольным видом, хотя несколько мгновений назад сам хотел заняться изучением карты. Наверное, не любит, когда им командуют, или просто ему нравится ворчать.

Мы с Оло остались одни в палатке Мелисанды.

— Как ты встретился с моими друзьями, Оло?

— Какими?

— Ну, с тигролюдкой, чернокожим лучником, ворчливым стариком, медведем и человеком, постоянно что-то растирающим пестиком в ступке.

— А! Так я в Олоде жил. Моя мать погибла во время родов. Маги не успели её спасти. А отец мой исчез полгода назад. Его отправляли в эти края на разведку. Тогда меня на воспитание к толстяку этому отдали — Арзамару.

Неужели это тот самый Арзамар, что устраивал мне пытки? У меня прямо сердце замерло, когда я вновь услышал это имя. Надеюсь, сейчас отряд олодцев во главе с ним потерял наш след, ведь у нас и без них проблем хватает. Задумавшись, я ненадолго потерял нить разговора, а мальчик тем временем продолжал:

— У нас так принято — если родители у мага погибают, то его отдают на воспитание другому магу. Но он… Скучно с ним. Он дома не бывает никогда почти.

— Не верь ни слову, — решил пошутить я. — На самом деле я хороший.

— А они все только хорошее и говорили. Ну, кроме Олафа, он ворчал постоянно.