Стрелы лесного бога

Вот только работа в этой мгле не растворялась, и меньше ее не становилось.

А потому однажды вечером, когда туман особенно густо окутал прибрежные земли, Ломака после смены заприметил в зарослях что-то очень странное.

- Ты идешь? – спросил его Бурегор, утирая со лба пот.

- Сейчас, погоди, - медленным, не своим голосом ответил тот. - Смотри-ка, что вон там!

И пальцем показал в сторону кустов, усеянных колючками.

- А что там?

Ломака его уже не слышал – только глухо и слепо шагал навстречу манящему зову чего-то непостижимого и неведомого, и радовался как ребенок.

Треск ломающихся колючих веток провожал уже не чувствующего боли дровосека; Бурегора обуял ужас.

- Стой! – крикнул он и ринулся к зарослям, но не успел сделать и двух шагов, как вдруг Ломака исчез – растаял туманной дымкой в изумрудной тени леса.

Один лишь топор остался лежать в траве на месте, где он только что стоял – топор со сгнившей рукоятью и насквозь проржавевшим лезвием.

***

Ночь озарилась огнем: то вдруг вспыхнули искры в темных оврагах – отражения далеких звезд, чей шепот струился среди макушек сосен как давно и всеми забытый завет, правдивый и оттого ужасный.

На вершинах холмов забормотали древние камни, в чьих полумертвых спящих душах почти угасла жажда крови... но только почти.

- Пора.

Под мерный стук дерева по белому камню сердце леса стало медленно насыщаться силой. Из хаотичного, неясного нагромождения зелени и листвы рождалось подобие космического порядка, незыблемого в своей легковесной гармонии. Так тончайшие переливы мелодии плывут к случайному слушателю в дрожащем знойном воздухе; так ленивые волны накатывают на смиривший безрассудную гордость утес, ставший пологим берегом в мирной лагуне.

И к этому колдовству, к необыкновенному даже среди остальных чудес чуду потянулось все, что не было безразлично к природе.

- Неужели? – проревела чья-то широкая пасть из самой замшелой восточной топи. – Неужто понадобились лесному царю его воины?

С вершины ближайшей горы сорвалась вихрем страшная тень, пронеслась под самым небосводом и припала к земле невдалеке от Большого Древа и его безмолвных белокаменных стражей.

И все, какое ни было в подданных зверье, явилось на зов своего царя. Даже испуганные нимфы, взращенные в холе и неге, вернулись домой – пришли от самых гор босиком по холодным лугам, с могильной решимостью на обиженных лицах.

Последним явился едва все не проспавший медведь – огромный и злой от того, что его самым наглым образом оторвали от многолетнего сна.