Стрелы лесного бога

Новая рана пошла по телу медведя черной трещиной; выглядело это жутко и неестественно, словно живая плоть поверженного бога обернулась камнем. Испугавшись, Бурегор отбросил испорченный топор; слезы подступили к его горлу и глазам.

Вель громко хохотал, упираясь лопатками в землю. Бледный и страшный, Ломака медленно зашагал к бывшему товарищу, целясь в него из лука.

- Ломака! Ты…

Тишина со звоном лопнула. Из плеча Бурегора выросла стрела, тело его отбросило со страшной силой и все покатилось кубарем – хвоя перед глазами, звезды в глубинах неба, запахи сырой земли и крови, заляпанный грязью плащ, полные ярости глаза страшного ученого, который, конечно, никаким ученым не был…

***

У сердца леса собрались все, кто сумел выжить.

- Вон они! Ведут! – прорычал один из волков.

- Сколько раз тебе говорить: помолчи! – рыкнул на него старший и пребольно цапнул за лапу, да так, что младший заскулил.

Двух мужей вел третий, зачарованный. В глазах его сверкало изумрудное пламя: дар самого лесного царя.

- А мы их потом сможем скушать? – проскулил неисправимый укушенный.

Старший сдался и сделал вид, что его не услышал.

У Большого Древа на белом алтаре восседал лесной царь – могучий бог жизни, само средоточие этой земли. Его иссушенные тысячелетиями руки простерлись ко всем своим плодам, посевам и детям; тело, напоминающее уродливые переплетающиеся корни, недвижно покоилось, ожидая исключительно правильного момента… и зеленый огонек неизбежного безумия, пришедший из глубин угасшей человеческой веры, ждал подходящего момента вместе с ним.

Бурегор впал в состояние, в котором не мог даже толком думать – только шагать по указке бывшего друга, некогда рубившего деревья и вдруг обернувшегося их защитником.

- Единый светлый бог шагает по миру, и свет его застилает небо. Но всякий бог отбрасывает тень, и этот, новый, не исключение.

Плененный дровосек услышал эти слова, но даже не понял, кто их говорит.

- Я и сам некогда жил богом, грозным, но справедливым. Щедрой дланью даровал своему народу дожди и урожаи, наказывал великих царей и жрецов за гордыню и нечестивость. Но все прошло – высохло, словно первая роса жарким летом.