Охотник

То-то он сам сейчас ужом на сковородке вьется, пытаясь от пытки увильнуть.

— Я никого не хочу обвинять. Но и себя оговаривать не намерен.

— Не «оговаривать», а «признаваться». И от души советую сделать это по-доброму. Кто тебя нанял, чтобы так затейливо убить?

— Мне не в чем признаваться.

Интересно, сердце, колотясь, может выломать ребра и вылететь наружу? Это, пожалуй, было бы здорово. Быстро.

— Что ж, — судья повернулся в ту сторону, куда Гуннар до сих пор изо всех сил старался не смотреть.

— Значит, по-хорошему не хочешь. Тогда я должен сперва рассказать тебе, что будет дальше. Может, образумишься, и палача утруждать не придется.

— Кто меня обвинил? Я требую поединка.

— Ты мог бы требовать, если бы кто-то из горожан тебя оговорил. Но я выслушал стражу, выслушал тебя, прочитал отчеты о том, что нашли на месте убийства, и сделал выводы. Взятый с поличным не может требовать поединка.

Твою ж мать…

— Раздевайте.

Гуннар рванулся — может, и разумней было бы не сопротивляться и не злить ни судью, ни палача, но умение себя защищать было вколочено в него много лет назад, вколочено намертво, до бездумия.

Только те три дюжих мужика, похоже, и не таких видывали, потому что через несколько мгновений он оказался раздет, веревка от связанных за спиной рук тянулась к крюку куда-то под потолок.

— Давай еще раз. — Судья развернулся к нему, так и не поднявшись из-за стола. — Повинишься — развяжут, позволят одеться. Потом каторга. Будешь запираться — продолжим.

Значит, сперва…

Сперва вздернут за связанные руки. Если этого не хватит — прицепят к ногам груз. Потом в дето пойдет кнут. Потом каленое железо. Потом, если Гуннар лишится сознания, не признавшись, снимут, вправят плечи и начнут все сначала — и так три раза. Выдержит — значит, невиновен. Только вот ни количества ударов кнута, ни продолжительность одного допроса закон не оговаривал.

— Господин… — Голос отказывался слушаться, пришлось прокашляться. — Да, в конце концов, не верите — подчините разум и вся недолга!

Да, потом его неделю будет трясти от отвращения, но если уж выбирать…

— Зачем я буду беспокоить почтенного занятого человека? Да и дорого это…

— Как будто из своего кармана платить, — не удержался Гуннар.

Впрочем, терять уже нечего.

— Вот как запел, а дурачком прикидывался. Признаешься в том, что убил?

— Мне не в чем признаваться.

Надо было рубить. И это стало его последней связной мыслью.