Охотник

Бегать он не привык, хотя приходилось как-то, что уж греха таить.

— Дело не в храбости, — поняла Ингрид. — Если живая тварь из того мира столкнется с защитой, плетение начнет рваться. Могу не удержать, тогда конец обоим. А так хоть ты выберешься, если успеешь.

Вот почему все деньги ему. Нельзя сказать, что перспектива удирать изо всех ног, бросив спутницу на верную смерть, Гуннара порадовала. Но с плетениями он точно не поможет.

— Выберусь куда?

— Обратно в наш мир. В Петелию.

Она серьезно. И Эрик тогда говорил «между мирами» совершенно всерьез.

На что еще способны одаренные? И почему сам Гуннар впервые об этом слышит?

— …только оттуда уже придется самому добираться. Ну да справишься. — Она протянула ладонь. — Держись за меня и пошли.

— А держаться обязательно? — Слишком уж это смахивало на то, как ведут по улице малыша. И вообще…

— Нет. Но там иногда бывает… — она покрутила рукой, словно ей отчаянно не хватало слов — Иногда кажется, что ты слишком легкий, иногда — будто небо и земля поменялись местами… всякое бывает.

Некоторые с непривычки теряются.

— Сам.

И вообще, если она возьмет его за руку, то поймет, что Гуннар ей поверил — и потому отчаянно трусит шагнуть в непроглядную черноту навстречу невесть чему.

Ингрид кивнула.

— Давай. Я следом.

Очень хотелось зажмуриться, но он удержался. Желудок на миг скакнул к горлу, и закружилась голова — поди пойми, то ли от страха, то ли это то самое «всякое», о котором предупреждала Ингрид. Тьма стала прозрачной, как бывает, когда выходишь из тумана, а за ней…

Да ничего этакого и не было за ней — бескрайнее зеленое поле с высоченной травой, а в ней еще поди разгляди ленту.

Небо как небо, солнце как солнце. Только все равно что-то не так. Или он придумал?

— Вперед, — сказала из-за спины Ингрид. — И быстро. Мало ли…

Гуннар пошел вперед — и быстро. Завертел головой, соображая, что же здесь не просто не давало ему покоя, но заставляло кишки скручиваться от неясного страха. Не пейзаж — впору художника звать писать картину.

Звуки? Летний луг всегда полон звуков — шелест ветра, стрекот кузнечиков, шорох стрекоз, жужжание жуков и других крылатых насекомых. Здесь все это, кроме ветра, было неправильным.

Может, менестрель сказал бы точно, на какие полтона и в какую сторону изменились звуки, стали непривычными, а потому — жуткими. И запахи. Трава пахла неправильно. Не сырой росяной свежестью, не нагревшейся на солнце лебедой или медовым луговым разнотравьем.