Камень Власти. Тень на клинке

— Языком верти, да меру знай!

— Ум богом дается, а умеренности жизнь учит, — с прохладной улыбкой рассудил Эдмунд. — Париж силен своей новой традицией, а традиции не ржавеют. Время лишь придает им крепости. Сегодня каждая собака знает: Орифламма из Сен-Дени и штандарт Святого Георгия реют выше всех прочих. Английские леопарды и французские лилии вместе владеют миром.

— А ведь будущий верховный король мальчонкой едва не умер от чумы, — припомнил Вито Гримальди. — Кто знает, сколько бы длились войны во Франции и что стало бы со всей Европой, не яви тогда Господь свою милость.

Эдмунд не стал отвечать сразу и мысленно углубился в историю. Сын победителя при Пуатье, внук победителя при Кресси лично не выиграл ни одного сражения, предпочитая ставить во главе армий преданных и толковых людей. Но сумел добиться своего за столом переговоров. На конгрессе в Аррасе он был провозглашен верховным королем Англии, Франции и Бургундии, а спустя два года, после окончательного разгрома мавров и падения Гранады, стал еще и лордом-протектором Испании.

— Если бы Эдуард Ангулемский не пережил чуму и впоследствии не женился на Изабелле Валуа, — взялся перечислять Эдмунд, — если бы позволил казнить Жанну Девственницу, если бы дофин Карл не порезался на конюшне ржавым гвоздем… та война могла бы продлиться сто лет, и все мы жили бы сейчас совсем в другом мире.

Магистр Люциан разглядел сквозь промозглую мглу в устье лощины силуэты троих всадников. Он облегченно вздохнул, потому что уже начал терять терпение. Его поджарый польский рысак фыркал, потряхивал мокрой гривой и переступал с ноги на ногу, разбрызгивая грязь. Люциан так и не стал хорошим наездником, и беспокойный норов лошади действовал на него угнетающе. С непривычки страшно ломило поясницу. После шести часов изнурительной верховой езды внутреннюю поверхность бедер словно отхлестали куском нечёсаной шерсти.

Люциан всерьез задумался: не испробовать ли на себе какое-нибудь простенькое заклинание, чтобы согреть остывающую кровь. Вольное обращение с эфиром противоречило строгим рестрикциям Магикума, но кто бы смог поймать его за руку в этой глуши? Люциан кутался в двуслойную шерстяную парку, надетую поверх стеганого колета, а сверху накинул плащ из толстой парусины, широкий, как одеяло.