Тишина камней

Дождавшись, когда тонкий горб Льяд скроется за облаком, Пото бесшумно добрался до двери, к которой не подпускали учеников и куда этим утром доставили пленника.

На плацу перед казармами дежурили послушники, прогуливаясь с факелами и рассказывая друг другу заученный материал. Иногда они, прикрыв рты, хихикали, коверкая имена божков и членов династии Гирей. Проникшего шпиона пустословы не заметили бы даже, если прошли бы рядом: внимательный осмотр, хоть и входил в круг обязанностей, нисколько их не заботил.

Но были еще две башни – с пиками, устремленными в черное небо.

Они расположились по обе стороны от основного здания Удела, многоуровневого замка, сложенного из блоков твердокаменных пород, похожих на гранит. Там несли ночную стражу выбранные из числа учителей Верховным старожилом, заведующим жизнедеятельностью Удела. Эти-то смотрели в оба. Но выследить вайши и у них не было никаких шансов – ни тени, ни следов, ни звука – ничто не могло выдать наемника, взращенного на деньги самих эклиотиков.

Без единого звука открыв дверь и проникнув в темный коридор, ведущий вниз, Пото вдруг осознал, что идет против основных нанимателей вайши. Многие считали Твердыню в Гавани и конкретно Изувера хозяином клана, но Мастер вдалбливал сызмальства: эклиотики такие же клиенты, как и другие. И забывать о том, что именно эти люди со сгнившими душами погубили множество купленных детей лишь для того, чтобы посмотреть: а что будет, если в мозг ребенку вставить кусочек карга, не надо. Мастер никогда не навешивал ярлыки ни жертвам, ни заказчикам, он не называл слов “хорошо” или “плохо”, но пытался воспитать в будущих убийцах чувство ответственности за выбор той тропы, на которую они встали.

И Пото сейчас всецело ощущал эту тропу под ногами.

Спустившись до самого нижнего яруса, он попал в узкий коридор с парой уже затухающих факелов. По три проема высотой с человеческий рост выделялись с каждой стороны чернотой и один, самый дальний, отличался бледным зеленоватым свечением.

Пото расслышал приглушенное бормотание.

Оно прерывалось жалким писком.

Пыльный мох и плесень на стенах были насквозь пропитаны десятками гвальд мучений и истязаний. Каждый кирпичик невольно поглощал стоны и крики обреченных, превращаясь в могилы неупокоенных.

По мере того, как безмолвный проходил мимо переполненных студеной тьмой камер, приближаясь к той, что мерцала страхом мотылька, из каждого проема на него дышала сама смерть, прирученная, и тем и оскорбленная.