Тишина камней

Духота и волнение давили тяжестью перенесенных за день событий. А ведь еще не вечер. Отчего-то убежденность в том, что приключения на сегодня не закончились, напоминала ему об осторожности.

“Значит, ты пийр, – обратился он мысленно к камню. – И ты перекачиваешь из желтых каргов силы. Через меня. Ну, хоть с этим разобрались…”

Ри вздохнул, взял камень и повалился на кровать. Покрутил его так и сяк. Мыслей о том, что этот камень из-за океана, как и его мама, он пока в себя не пускал. О том, чему нет подтверждения, или потом или до обнаружения этих самых подтверждений.

“Как же это работает? – думал Ри. – Похоже, способность переносить ущерб на того, кто его наносит, действует независимо от моей воли. Но какие силы таят в себе другие мелины от Мусанги? Очевидно же, что у волчицы только одна и работала. Она же зверь и не может… Не может что? Думать?”

Ри потянулся к камню внутренним убеждением, что тот его услышит. И только сердцем коснулся холодной грани, как что-то изменилось вокруг. Мир вздрогнул.

Стены уже не казались столь унылыми. Через узкое окошко проникало гораздо больше света, чем прежде. Фитили в свечах из китового жира пахли едва ощутимой гарью – они потухли вчера вечером. А сделанный недавно глоток воды обрел новые вкусовые нотки, налившись свежестью и тонким ароматом лесных цветов. Ри услышал журчание ручья, увидел мелкую, гладкую гальку разных цветов.

Он сжал пийр крепче, глубоко вдохнув, и прикрыл глаза. Он почувствовал каждую клетку своего тела, каждую мышцу и понял, на что способен.

Инэн Гаро, старейшина Энфиса, любил говаривать: “Не торопись сворачивать за угол, если это угол пшойты на мугрях”. В следующий раз это был угол тимиуки. А еще он призывал к предусмотрительности перед поворотом у Печального столба. И когда смеющиеся дети его спрашивали: “А что это?”, “А где это?”, он каждый раз по-доброму улыбался и отвечал: “Вот и я о том же”.

Теперь же Ри был уверен, что может свернуть даже за тот угол, о существовании которого никогда не знал. Впечатление складывалось невероятное. Волны воодушевления захлестывали так, что становилось трудно дышать. Он осязал эдду – священную связь с предками, – в виде золотых, пульсирующих нитей, сплетающихся в одну тугую связку. Эдда проникала в грудь, мягко оплетая внутренности, прорастала в разум.