Раубриттер (IІ. - Spero)

Один престарелый маршал, говорят, и вовсе отдал Господу душу, когда шут изволил показать, как лжепапа Урсин Восьмой чистит себе к завтраку яйцо – что-то в груди у него от смеха лопнуло.

Гримберт сжался как мог, обхватив руками колени, точно мышь, которая испуганно затаилась под полом, пытаясь спрятаться от гнева топчущегося наверху хозяина. Если что-то и могло его отвлечь, то не скабрезные шуточки про лжепапу и яйцо. Разве что те жуткие остроты, отдающие мертвечиной, и колючие, как шрапнельные пули, которые щедро отсыпал когда-то Ржавый Паяц, тоже великий мастер по части шуток, да ведь и того давно уже нет в живых…

- Лежи неподвижно, - сердито буркнул Берхард, - Сказано ж, не копошись.

Горы нетерпеливых не любят.

Наверно, грозный рокот Старика и его, старого бродягу, вгонял в страх, вот он и рычал по малейшему поводу, всякий раз, когда Гримберту приходилось ворочаться в своей тесной щели.

- А ты, значит, терпеливый? – огрызнулся Гримберт.

Его убежище было столь тесным, что даже бронекапсула «Предрассветного Убийцы», его первого доспеха, размерами больше напоминающая свинцовый гроб, по сравнению с ним могла показаться бальной залой.

Мало того, острые края камней немилосердно врезались в бока, а сверху то и дело сыпалась каменная пыль, которую приходилось молча глотать. Если

- Да уж потерпеливее тебя, - хмыкнул Берхард, - Поверь, мессир, уж мне-то ведомо, что такое терпение. С нетерпеливыми у Альб разговор короткий…

- Ну и сколько часов приходилось так ждать?

- Часов?.. Нет, мне приходилось ждать дольше, гораздо дольше.

- Что, целый день?

- Дольше, мессир.

Расспрашивать Берхарда было бесполезно, в этом Гримберт имел возможность убедиться не один раз за время пути. Берхард, как и многие люди его профессии, отнюдь не был болтуном, а если открывал рот, то лишь по насущному поводу. «Прикрыли бы вы воздухоотвод, мессир, а то снегу наметет», обычно говорил он, если Гримберт донимал его вопросами, а то и вовсе огрызался какой-нибудь грубой шуткой, которая на долгие часы пресекала всякий разговор на корню.

Пожалуй, этот человек может молчать вечно, решил Гримберт, как и горы, окружающие его большую часть жизни. Он и сам как гора, сплошь гранит и лед, ни дать ни взять, не человек, а частица Альб, отщипнутая от них невесть какой силой и с тех пор бредущая самостоятельно… Пытаться разговорить такого – только язык в кровь стирать.

- Лантахарий.

- Что?

- Так его звали. Человека, который мог бы подтвердить, что выдержки у меня хватит на двадцатерых.