Раубриттер (IІ. - Spero)

Всего лишь морок, но…

- Пошли, - кратко приказал он, - Если будем как следует ворочать ногами, к вечеру доберемся до Палаццо, там и заночуем.

[1] Флорин равен 240 денье; лиард (тройной денье) – 15 денье.

Часть 3

Этот переход показался Гримберту еще более изматывающим и бесконечным, чем предыдущий. Идти легче не стало, напротив, теперь его клюка редко когда нащупывала достаточно ровный участок, чтоб служить хорошей опорой. Судя по всему, они взбирались на огромную каменную кручу, совершенно лишенную троп, столь высокую, что у Гримберта даже в кромешной тьме кружилась голова, когда он пытался представить себе ее истинную высоту.

Никогда прежде ему не приходилось так высоко забираться в Альбы. И только здесь эти горы показали ему свой истинный нрав. Здесь уже не было зеленых долин, на которых ему в прежней жизни доводилось загонять дичь, не было звенящих горных ручьев. Это были истинные Альбы – ледяной чертог опасности, смертоносный и беспощадный, край, в котором человеку не суждено жить, но в который самые безрассудные все же осмеливаются заглядывать.

К середине перехода Берхард то ли сам вымотался, то ли сжалился над спутником, по крайней мере, далеко вперед не уходил, стараясь держаться поблизости. Во второе Гримберт поверил бы охотнее – жилы у его проводника были как у тяжеловоза, стальные.

- Тут уже ничего не растет, - в редкие минуты передышек Берхард иногда что-то рассказывал, но редко, судорожно глотающий воздух Гримберт не был толковым собеседником, - Все выжжено небесным огнем.

Дыма от него нет, копоти тоже, только все живое выжигает ну точно серным пламенем. Даже травинки не осталось. Мне один священник из августинцев говорил, мол, это из-за того, что в небе дыра, только, по-моему, привирал он, у святош это случается. Если бы дыра была, можно было бы с земли Царствие Небесное разглядеть, так ведь? А я даже блеска не вижу. Серое здесь небо, поганое, как короста на ране. И смотреть на него тоже долго нельзя, глаза вытекут.

- Озоновые дыры, - Гримберт пользовался каждой остановкой для того, чтоб перемотать излохмаченные обмотки на ногах и редко вступал в разговор.

- Озанамовы, - поправил его Берхард с важностью, - В честь Святого Озанама Миланского, видать.

- Да… Наверно.

- И вот еще… Если травинки какой-то коснешься, не вздумай ее срывать или в рот тянуть. Здесь, под небесным огнем, если что и растет, то только медвежья лапа.

- Медвежья лапа?

- Хераклиум ее еще кличут. Дрянь паскуднейшая.