Раубриттер (IІ. - Spero)

«Он что, провозгласил себя чудотворцем? – невинно осведомился Гримберт, - Некоторые вещи, которые мне доносят о нем шпионы, в самом деле похожи на чудеса, по крайней мере, мне сложно было вообразить нечто подобное хотя бы чисто по биологическим причинам…»

«Гримберт! – императорский сенешаль сверкнул глазами, - Брось паясничать, пока я всыпал тебе розог, как в старые добрые времена! Говорю тебе, ситуация сделалась слишком серьезной, чтобы я мог позволить себе шутить. Лотар взялся за оккультизм, на этот раз всерьез, и изучает технологии, запрещенные Святым Престолом».

Гримберт не удержался от пренебрежительного смешка.

«Можно подумать, половина придворных вельмож не балуется тайком тем же самым! Сколько чванливых герцогов тайком читают запретные труды Зюдхофа и Ринка, пытаясь увеличить эффективность своего гипоталамуса? Сколько алчных графьев прилежно штудируют Вентцеля, тщась найти рецепт по молекулярной трансформации свинца в золото! Не говоря уже о том, что на туалетных столиках всех фавориток и прелестниц Аахена постыдная «Fraga in betula[4]» Кона все еще встречается куда чаще Библии!.

Алафрид одним только резким поворотом головы обозначил больше, чем многие смогли бы добиться, обнажив оружие.

«Как говорит старая франкская пословица, если бы из каждого порока можно было бы вылить кирпич, императорский дворец давно поразило бы смешение языков – он достиг бы своими шпилями стратосферы! Я не занимаюсь мелкими шалостями императорского дворца, Гримберт.

Гримберт вздохнул. Он знал, что будет произнесено – еще до того, как пышная процессия герцога де Гиеннь вступила в Турин. И даже до того, как приграничные радарные посты сообщили о первом обнаружении, а радиостанции привычно обменялись с визитерами секретными кодами.

«Знаешь, дядюшка Алафрид, меня сложно упрекнуть в симпатии к Лотару из Салуццо. Он хитрый ублюдок, который так основательно заплутал в лабиринте своих пороков, что едва ли когда-нибудь выберется на Божий свет.

Алафрид покачал головой.

«Не в этот раз, мой мальчик. Лотар перерос невинный интерес к оккультным делишкам, в этот раз он взялся за дело всерьез, с прилежанием не прожжённого гедониста, но дьявольского аколита.