Изнанка. Том 2.

Затем повернулся куда-то в сторону толпы за его спиной; толпа расступилась, и из нее вышел пожилой, но с гордой осанкой, как в рассвете сил, человек.

-Отец? – я все еще не мог поверить в происходящее.

-Нумед! – он подошел ко мне мягкой поступью, развел руки и грузно обнял.

Я почувствовал тяжесть его тела, силу его рук, щетину на своей щеке.

-Я так рад тебя видеть. Ты теперь с нами?

-Нет, его время еще не пришло, - вмешался человек. – Он здесь, чтобы внять нашему посланию и нести его в свой мир.

-Я вас понял, мой император! – обратился отец к человеку.

В этот момент ко мне закралась догадка, но озвучить ее или как-то проверить я не осмелился. И все же мой взгляд меня выдал, потому что человек заговорил снова:

-Да, ты подумал правильно: я – первый император Трануил, - сказал он эти слова так непринужденно, но в этой непринужденности звучало столько внутренней силы, что мои колени сами чуть не подогнулись для поклона.

Все те установки, что вдалбливались мне с самого раннего детства, сейчас яро бились наружу в целях проявить себя. Одно дело жить в знании о легенде, другое дело встретить его наяву.

-Я что, умер? – возможно, это не тот первый вопрос, который я мечтал задать ему, если встречусь, но так уж случилось, что вышло вот так.

-Ты не внимателен, Нумед! – голосом он своим манипулировал искусно, обратившись мне настолько мягко, как отец делает это со своим дитя.

-Прошу меня простить, - впрочем, я не придал интриги его словам, а принял за веру.

-Как я уже сказал, ты здесь, чтобы принять наше послание, - после этих слов он пропустил меня к центру зала, где на полу соприкасались ведущие отовсюду кончики замысловатой мозаики.

Первое время ничего не происходило, а затем он мановением руки вызвал, не знаю, как это описать, но я видел видение, где было множество разных миров. Каждый краше другого и каждый отличался от другого: один был полностью пустынный, без единого признака бытия, другой же покрыт одним большим океаном, где архипелагом раскинулись обитания жизни; на первом трава зеленая, на другом синяя, а на третьем красная.

Краски резали глаз своей пестротой, заставляя прикладывать усилие веры, чтобы все это принять. Миры сменялись, пока мой взгляд не зацепился за один, и иллюзия закрепилась на нем.

-Это…, - не нашелся я правильных слов.

-Удивительно, не правда ли? – улыбнулся он. – Человеческий разум по-настоящему изощренная штука, если ограничить тело.