Изнанка. Том 2.

Сейчас настал для меня тонкий момент, где нужно было принять решение, на базе которого будет строиться фундамент наших отношений в дальнейшем: начну увиливать – могу прослыть слабодушным и уж тогда точно буду для него обычным мальчишкой; скажу правду – рискую вызвать гнев, но зная его натуру – насколько я вообще успел его познать, - он возвеличивал честность и правду по сравнению с другими величинами. Поэтому сказать, как есть, были хорошие основания. Более того было кое-что гораздо важнее его реакции: моя личная гордость.

Как бы там ни было, поджать хвост, пусть даже в таком, казалось бы, пустяке, не в моей привычке. Возможно, мудрый бы назвал это иначе – скажем, быть тактичным или даже мудрым, но я не припомню, чтобы отличался умением распознавать такие границы.

- Он…, - подумал я немного. - Скажу так: я, только без задней мысли, не хотел бы, чтобы вы вдруг погибли, иначе в том случае он унаследует ваше место. Да, будет созыв и голосование, но, думаю, это очевидно, что он главный кандидат, от того, что единственный.

- И что же в нем не так? Смелее, - сделал он пригласительный жест рукой.

- За красивыми павлиньими перьями скрывается обычная гусиная задница, - на выдохе ответил ему.

- Не настолько смелее, - укорил он, но без раздражения. Скорее из-за бранного слова, чем от самого комментария. – Впрочем, отчасти ты прав, но это можно списать на молодость. Я тоже был таким, пока был жив отец; затем обстоятельства ухватились за меня.

- Я надеюсь.

- Подумать только, - вдруг резко громко произнес он, - что ты будешь так открыто сомневаться в моих умозаключениях, а я буду так спокойно на это смотреть.

Если заострить на этом внимание, то было о чем поразмыслить. Наши отношения выстроились от моего к нему презрения, от его ко мне снисходительности, до, не побоюсь этого признать, некоего подобия взаимоуважения, а, быть может, и вовсе не подобия. Наблюдая временем и обстоятельствами, я вскоре начал замечать, что он лишь кажется таким равнодушным и утилитарным ко всему и ко всем, когда на самом деле внутри скрывается самый, что ни больше ни меньше семьянин, готовый защищать своих близких и проявлять несвойственную нежность, но положение накладывает свои отпечатки и приходиться порою изменять самому себе.

Не засекал за ним надменности свойственной людям его высоты, что, несомненно, импонировало.