Изнанка. Том 2.

…И сколько же вы будете его помнить? Пока не пройдете вон тот порог? Помнить его будут только два человека, и, заверяю вас, ни один из них не вы. А затем, когда эти два человека уйдут – осталось этому не так уж и долго, - помнить никто его уже не будет. Разве только, если кто-то не обратит внимания, проходя мимо его камня.

За дверью стало тихо.

- Ммм…жива, но жить перестала. Скоро и меня это ждет, - вздохнул он. – Что же до ваших денег – оставьте их себе. Себя мы прокормить можем, - махнул он рукой в сторону мастерской.

– Хотя, думаю, еды нам теперь нужно будет меньше. Как думаете, мы можем на вас злиться?

- Полное право.

- А вы смешной. Полное право, - повторил он эти слова в той же манере, как я только что. – Нет. Лжете вы. Все вы вечно лжете, говоря, что заботитесь и думаете о нас. Нет, вам бы лишь свою шкуру чистенькой и ухоженной иметь. Хотя всех остальных вы тоже иметь хотели. Вот вы говорите, что будете помнить его.

Это так?

- Всегда.

- Тогда назовите мне его имя.

- Его…, - только сейчас я понял, что не знал ни одного из них по имени. Я вообще почти ничего не знал о них, кроме их места проживая, о чем только перед посещением и разузнал. Как же мне было сейчас стыдно.

- Просто уйдите, и, прошу вас, больше никогда не переступайте нашего порога. А если встретимся где-нибудь, сделайте вид, что не узнали, - он погрузил лицо в ладони и больше на меня не обращал никакого внимания, уйдя в свое горе.

Упершись о стену какого-то здания в подворотне, рядом с которым не помню, как очутился, пытался расстегнуть ворот, не в силах сделать глотка воздуха. Тряслись пальцы, от чего было еще сложнее сделать задуманное. Пот струился ручьями. Рубаха прилипала к телу. Было жарко, было невыносимо душно. Вскоре, разум возобладал и тело, спустя несколько глубоких и медленных вдохов и выдохов, пришло в норму. Меня перестало трясти.

Придя в себя, первым делом дошел до казарм и у капитана вызнал все необходимое о погибших. Как бы там ни было, и как бы сложно все не приходилось, долг обязывал завершить дело. Но, к моему облегчению, остальные четыре семьи приняли меня лучше. Не было упреков, не было ничего злобного в мой адрес. Только слезы, много слез, которые отпечатались во мне на всю жизнь.

Наконец, день завершился, и я мог прийти в свои покои и побыть один.