Белый поморник, серая крачка и волчонок

Вопрошая какой-нибудь знак, мол, чего ждать дальше… Из-за облаков выглянуло по-полуденному яркое солнце. Даже лужи в грязи от него заблестели и заиграли.

Справа по помосту шла женщина в белом покрывале. Покрывало полностью прятало её лицо, плечи, спину, грудь — они только угадывались под нежной тканью. На голове её горел красными, зелёными и синими камнями венец со сценками из житий святых.

Женщина двигалась медленно, размеренно, как куколка на ниточках, подволакивая ногу и отчётливо шаркая в тишине. Из-под бахромы на рукаве порой показывалась скрюченная морщинистая рука, похожая на поджатую птичью лапу.

Когда она проходила мимо Трюггви, ветерок приподнял ослепительное, белоснежное на солнце покрывало, и они встретились глазами — она вверху на помосте, он в грязи внизу.

Трюггви шумно, с нежданным всхлипом выдохнул… Но женщина уже отвернулась и шла дальше, оставив его с, кажется, открывшимся ртом и наедине с пробудившимся забытым, старым, больным.

Ветерок стих. Белая ткань опала.

Он видел лицо из прошлой жизни, обрамлённое сияющей тканью как божественным светом.

Из жизни прошлого Трюггви. Но нет… Нет. Его обладательница давным-давно исчезла в огне, а после — под гнётом погребального холма.

И эта немолодая, нездоровая женщина, конечно, не была так красива.

Просто все королевы похожи друг на друга.

«Всегда и везде».

Увы, об этом он толком поразмыслить уже не успеет.

— Королева… Королева… — шептали женщине на помостах.

Трюггви заметил, что за ней также медленно вышагивали две крепкие служанки.

Ростом и разворотом плеч они превосходили любого стражника. За движениями королевы они следили безотрывно, готовые чуть что кинуться к ней.

Когда она не без помощи великанш опустилась в подушки, а на красный трон рядом сел король, слуга грохнул-таки по колоколу.

Королева наклонила закрытое белым шёлком лицо к плечу Этельберту. Он склонил голову навстречу, а она положила костистую ладонь ему на пышный рукав. Она ему что-то тихо говорила. Не спеша — ровно так же, как шла к трону… Этельберт положил свою руку поверх её ладони и закивал.

Тишина по воле и с разрешения колокола кончилась. Толпа сзади Трюггви уже нетерпеливо гудела встревоженным ульем, приближенные на помостах оживали.

— Суд — дело священное, — произнёс в бурлящем шуме Этельберт.

Странно, но его было прекрасно слышно — хотя говорил он не особо напрягаясь, без излишнего крика. Должно быть, звук отражался от стен домов, окружающих площадку, а король вёл речь с нужного места.