Белый поморник, серая крачка и волчонок

Застанешь, правда, тёплые деньки грядущего лета и осени. Тебя по приказу королевы станут выкатывать в коляске на солнце. Или выносить на лиственничных носилках греться — в твоё же кресло, тоже из лиственницы или из тиса… Поздним летом ты простудишься и не перенесёшь даже лёгкой болезни. А поздней осенью уйдёт сама королева. Вас похоронят у церкви, под одним памятным камнем из голубоватой скалы. На почётном месте — королеву и брата королевы.

Сразу после похорон перехожий скальд прислушается к пересудам на постоялом дворе, чего-то недопоймёт и сложит самолучшую свою песню.

О том, как от каждого войска на поединок однажды сошлись два воина.

В самый разгар боя один из воинов заденет противника мечом по шлему. Сбитый шлем слетит, и из-под него выпадет длинная коса… И воин увидит давно потерянную возлюбленную. Их битва перестанет быть общей битвой. Они, Воин и Дева-В-Доспехах, перенесутся во время, когда они любили, когда упрекали друг друга, когда возненавидели. Когда оба жили подлинной, настоящей, полнокровной жизнью.

Это станет волей судьбы, явленной войскам свыше, и люди разойдутся, опуская копья, мечи и знамёна. А ты пока спи, славный прекрасный Трюггви.

Спи, Трюггви. Пусть твои старые боги, боги моря, лесов, солнца, полей и гор, хранят твой спокойный сон. К ним охотно присоединятся здешние боги. А может, и Белый-Бог, всеблагой и проникающий светом небесным в душу, смилостивится над тобой… И всеми нами.

* * *

Королева-сестра вышла из комнатки и прислонилась боком к простенку.

Скрюченная рука долго не отпускала ажурную скобу в проёме, пока пальцы один за другим — раз, два, три — не отцепились. Скобы были вбиты в стены по всему дворцу как раз для таких случаев.

Тревожиться сильно не стоило. Пленный, пускай беспокойно, но спал… Траусти и Исолт, пара известных возлюбленных с гобелена над изголовьем, хранили его сон. Вокруг них краснела крупными плодами златошитая яблоня, а в чаше на ладонях Исолт блестело волшебное вино.

К обессиленной королеве подскочила служанка в платке, переднике и платье дорогой ткани горчичного окраса.

Королева повернула в её сторону бесцветное узкое лицо.

— Он в бреду, — молвила королева, — проснулся и говорил с кем-то. Было хуже. Принеси холодной воды. Может, это он идёт на поправку.

Взгляд её упал на сложенную стопку простыней у стены — чистых новых и старых, на лоскуты. Служанка всплеснула руками и подобрала простыни, прижав их к груди.