Белый поморник, серая крачка и волчонок

Как он мог быть спокоен за их судьбы — тем более после того, как на торжестве волчонка нарушил-опозорил всё-превсё?

Лично Трюггви, сиди он там в суде как главный, такого бы не простил и не спустил.

— Решили остаться, — Она, наконец, заговорила.

Он, кажется, видел добрую Гуннхильд даже с закрытыми веками. Странно, но она совсем не изменилась. Та же юная Гуннхильд, которую Трюггви знал — из самой цветущей человеческой поры. Правда, откуда тогда взялась эта накопленная мудрость в глазах…

— Кто-то насовсем, кто-то ждёт тебя.

Кое-кто всё же поедет утренним обозом на берег. Я приказала, чтобы тех обеспечили деньгами. одеждой и припасами. Оружие в порту им вернут. Ещё от себя я подарю мешочки с нашим зерном и семенами на посев. Мало, но что есть.

Трюггви, слушая ответ, подумал, что вот теперь-то успокоится и заснёт. Пусть даже навсегда… А мешочки зёрен — это хорошо. Старый маленький Горм будет счастлив. Вдруг удастся ими преломить полосу неурожаев и гибель полей посреди короткого лета?

Он осознал, что не помнит голос Гуннхильд.

Как именно она говорила? Говорил он с ней тогда часто и подолгу? Странно, но он не помнил.

Поэтому захотел послушать её ещё…

— Знаешь, зимы стали холоднее с тех пор, как ты исчезла, — сказал он. — Почему ты от нас ушла, Гуннхильд? Неужели ты нас забыла?

«Сразу после пришли льды, ушёл хлеб, скот вымер… И пожар в усадьбе, как я понял, но никому не сказал — это была ты?»

Свет от Гуннхильд ненадолго померк. Как будто зимою в доме распахнулась входная дверь, и порыв ветра из ночи со снегом задул часть свечей и светцов.

Или кто-то большой, тёмный встал возле полукруглого окна в их комнатке.

— Я помню. Я не забыла, — Сидящая рядом подняла очи на гобелен, единственный висевший над изголовьем.

И вообще единственный на стенах… На нём в окружении слуг под златолистым деревом с ягодами или плодами стояли и ждали кого-то мужчина и женщина. Должно полагать, муж и жена. Или чьи-то отец и мать.

— Как ты тут, Гунн… — начал было Трюггви. но она покачала головой.

Он не переспросил. Он чувствовал, что она продолжит, когда захочет. И не ошибся.

— Меня, полумёртвую, из затонувшей одновёселки выловил Этельберт на своей торговой лодье. Он и его люди плыли к Хедебю. Дело было осенью, в море шёл снег, поэтому я… Такая, — Она, печально усмехнувшись, воздела изувеченные руки. — Этельберт тогда был просто богатый, хоть и опытный торговец. Не больше, не меньше. Все прибрежные города знали его и очень ценили.