Белый поморник, серая крачка и волчонок

Что буря с утёсом. Как олени или лоси по весне рогами. Не дают воли чужой руке — и мечу заодно или, коли повезёт Трюггви, топору. Напрягают локти, плечи, спины так, что мышцы-жилы вскипают, а кости грозят выскочить и вылететь из суставов.

Изо всех сил. Повезёт ведь только одному…

Волчонок сопел и пыхтел, пыхтел и сопел за глухой маской, плавающей у носа Трюггви.

Его злые глаза беспорядочно хлопали в дырках-прорезях. Кожа век и вокруг век была обмазана вроде как сажей, потому казалось, белые яблоки глаз то тонут в чёрном болоте, то всплывают пузырями.

Трюггви чуял запах взопревшего уже полотна рубахи за оклёпанным кожаным нагрудником. И даже поймал судорогу от впившейся пластины необжитого и нового доспеха — так вот они с волчонком друг из друга переплёскиваются. Тот тоже, учуяв источник боли противника, мял большим пальцем вопящее и плачущее чёрно-красно-жёлтыми струйками запястье Трюггви.

Грязь под пятками у обоих гадко квакала, чавкала, проскальзывала…

Трюггви смекнул кое-что. Он без доспеха и может гнуться под любым углом.

Едва-едва отвёл в сторону торс и… Р-раз, два! Увесистый волчонок пошатнулся-таки! Трюггви успел ухмыльнуться. Показать снова зубы.

Зато в щиколотку, под кость, ему прилетел мысок сапога со скобой.

Напряжённую ногу будто вырвало из таза — без опоры Трюггви в мгновение ока шлёпается хребтиной в лужи. Подняв, а затем приняв на себя прохладно-щекочущую тучу брызг… Взвыть от дёргающей целых полтела боли, скорчиться в комок ему не дали — на солнце сверкнула белая сталь.

Вот-вот, и лицо Трюггви ею располовинится, а глаза, что усмотрели её, очутятся по разные берега. Если он не выставит перед хотя бы носом…

— Чинк! — Звон столкновения в ушах побеждают восторженные стоны ото всей толпы разом, выбившиеся на волю неукротимым, кипучим ключом.

Ещё бы, благодаря его, Трюггви, выкрутасам встречи меча и топора зрители ждали неприлично долго.

Уведя белый меч куда-то в грязь, Трюггви вскочил на ноги. Повезло, что королевский племянник бил не глядя. Боли-щелчков в коленях не было, ноги гнулись что ветки ивы на ветру.

Пострадавшая лодыжка, когда ступня в прыжке стукнулась о твердь, обиженно возопила, но тут же была позабыта.

Волчонок купался в истоме толпы — которую нечаянно вызвал сам, да какую ещё яркую! — пресыщался ею и, словно научившись верному движению, выбивал своё опять. Сильнее и сильнее, яростно, до тупого ожесточения, без передыху колотил он в лезвие топора, вызывая как можно более громкие и резкие звоны.