Алый снег Обервальда

Но было видно, что и ему надоела излишне затянувшаяся процедура расставания того с жизнью.

В ответ на обращение к нему, взмокших от усердия неумелых в мокром деле лохов, он даже понизил хриплый шепоток.

Лишь его худое, с набухшими от злости желваками, лицо скривила саркастическая усмешка:

– Давай, гнус, подержись, как ботаешь, за машинку! – зашипел он, в азарте брызгая слюной.

Другим, в этот момент могло показаться, что худой готов лично вцепиться в горло человека, лежащего на бетонном полу.

Но, на самом деле, всё было совсем не так просто. Да и эта, довольно живописная сценка, что он только что разыграл им на пальцах незадачливый палач, тут же обернулась, вдруг, против самих подельников, предлагавших не водиться с удавкой, а голыми руками удавить несчастного.

– Ага, пускай, падла, твои шкодливые агальцы, сейчас на пищаке нарисуются и сделают дело, – гнев авторитетного сокамерника адресовался именно основному исполнителю-душегубу. – Вот только докажи потом ментам, что околеванец сам себе склеил боты.

Худой, словно войдя в раж, чуть ли не вращал бешеными глазами, уставившись ими в тех, кто готов был только что провалить надёжный замысел:

– Кто поверит потом, что издох, клиент, без чужой помощи!

Двое других, ошарашенных таким злобным выражением чувств, уже готовы были пожалеть о проявленной ими несдержанности. Заодно, начали и о чем-то догадываться, внимая столь жестким, как будто, рубленным из напильника, фразам:

– Грабками не берут на хомут без несчастья, – зло кривился на них наставник этой пары душегубов, – Давно пора запетрить очевидное!

Худой и далее втолковывал им прописные истины криминалистики, без знания которых было просто невозможно добиться успеха в начатом мероприятии.

– Или желаешь пойти в амбалы для отмазки? – задал он явно риторический вопрос сокамернику, явно не желавшему такой доли, когда за промах, без помощи общака впарят новый срок?

Не получив ответа на свою крикливую «феню» – тираду, мастерски исполненную на уголовном жаргоне, он грубо сплюнул под тачанку – откидную кровать, на которой всё это время молча сидел, только своим внешним хмурым видом, проявляя явное неудовольствие.

Но, как оказалось, это его невмешательство в процесс «самоубийства», продолжалось лишь до поры, до времени. До конца не высидел и он, просто наблюдая, как унижают уважаемое прежде ремесло мокрухи во всём подчинённые ему, но такие неумелые подручные.