Чистильщик

Подогрел плетением воду до более-менее приемлемой температуры, бухнул в нее таз посуду. Только сейчас он обратил внимание, что миски не из глины или дерева, чего бы стоило ожидать от деревенского дома, а оловянные, тонкостенные, с чеканкой по краям. Чистильщиков?

Впрочем, отмывать жирную посуду, наверное, одинаково противно, из чего бы она ни была сделана. «Незачем утруждать себя работой, с которой справится любой полудурок, голова на то и нужна, чтобы делать то, на что никто другой не способен. И получать за это звонкую монету».

Кто же из профессоров это тогда сказал? Выходило, что Эрик даже до полудурка не дотягивает, потому что и когда вода начала обжигать пальцы, жир так толком и не отошел. Все же он кое-как справился.

— Перемывай, — сказала Ингрид, едва он показался в дверях, держа стопку посуды перед собой.

Эрик возмущенно уставился на нее.

— Ты даже не посмотрела!

Она ухмыльнулась, поставила в верхнюю миску туесок, обвязанный тканью поверх крышки.

— Щелок. И держи ветошь.— она водрузила сверху скомканную тряпицу.

— Ты издеваешься, да?

Ингрид пожала плечами.

— Если бы ты не вылетел как ошпаренный, дала бы сразу. А так — сам виноват.

Эрик медленно, очень медленно закрыл за собой дверь в сени. И, уже не заботясь, услышит ли его кто и что скажет, заорал в голос, со всей дури запустил в стену проклятые миски — те покатились по полу, дребезжа.

Вроде и невелик повод, подумаешь, грязная посуда. Но слишком много всего случилось за день и сил казаться спокойным больше не было. Он сполз спиной по двери, скрючился, уткнувшись лбом в колени.

В последний раз он так плакал десять лет назад, когда отец, подкинув на ладони увесистый кошелек, развернулся и исчез за дверью, а Эрик остался в огромном незнакомом месте среди чужих людей. Тогда чужая воля отобрала у него дом. Сейчас — Мару. Тогда все обернулось к лучшему. Сейчас у него не будет ничего, кроме опасных переходов между мирами, захолустья, вроде этой деревни и иномирных тварей. Пока однажды он не ошибется. как Фроди сегодня. Говорят, Творец всегда управит человеческую жизнь к лучшему.

Поверить в это не получалось. И, как десять лет назад он рыдал и не мог остановиться, пока слезы не иссякли, сменившись гулкой пустотой внутри.

Он медленно, точно дряхлый старик, поднялся, тяжело опираясь о стену склонился, чтобы поднять посуду. Провел пальцами по вмятине на оловянном боку, отстраненно подумал — красивая была вещь, жалко. Плетение собралось само, возвращая миске прежнюю форму. Эрик усмехнулся.