Чистильщик

Но не стоило провоцировать пацана снова испытывать его терпение.

— В общем, не пропадай, — закончил второй.

— И ты тоже. Удачи завтра.

— Иди к демонам.

Альмод мысленно усмехнулся. Ничего не изменилось за десять лет, все те же школярские суеверия. Лицо Эрика дернулось, словно он на миг не совладал с эмоциями.

— На демона я, пожалуй, не тяну, — сказал Альмод. — Но нам пора.

— Ага.

Эрик порывисто обнял приятеля, тут же отшатнулся, явно смутившись. Сопляки. Альмод двинулся прочь, не оглядываясь. Пацан зашагал следом.

Надо бы привыкать, что теперь он не пацан, а четвертый.

Нет, врать себе — последнее дело. Не детишки виноваты в его дурном настроении. Никогда нельзя возвращаться туда, где ты был по-настоящему счастлив. А в Солнечном он был счастлив. Острый ум обеспечивал ему любовь преподавателей и поблажки. Деньги отца и щедрость, с которой Альмод ими разбрасывался — положение среди остальных. Он прекрасно сознавал, что иссякни поток серебра, и половина приятелей от него отвернется. Это не имело значения.

Мало радости в симпатии глупцов. Хотя пользу можно извлечь и из этого. Важны были те немногие, кого он по-настоящему ценил. Только он потерял их след, когда он оказался в карцере чистильщиков. Для всего мира он тогда умер, и воскресать не стоило.

А ведь ему прочили место на кафедре. Соглашаться Альмод не собирался, не хватало еще всю жизнь возиться с бестолочами. Сейчас у него была возможность обходиться с дураками так, как те того заслуживали — еще одна привилегия, которая почти примиряла его с нынешней жизнью.

А тогда он намеревался послать к демонам кафедру и диссертацию.

Он собирался домой. Пусть он не мог наследовать, хотя отец когда-то и усыновил его по всем правилам. Но он все еще мог стать верным помощником. А потому усердно учился. Чтобы не подвести, чтобы отец мог положиться на него во всем. И зря тот отказывался жениться, Альмод бы его понял, и с ревностью как-нибудь бы справился. Но вышло так, как вышло.

— У тебя кто-то есть? — спросил он.

Эрик глянул недоуменно.

Дескать, сам не видел?

— Родители, братья-сестры? — уточнил Альмод.

— Нет.

— Хорошо.

Никогда нельзя возвращаться туда, где ты совершил величайшую в жизни ошибку. Если бы не слезливое, полное отчаяния и сожаления письмо, отправленное в последний вечер со станции, не было бы того сердечного приступа. Но сожаления не могли ничего вернуть. Точно так же, как извинения. Альмод в который раз запретил себе думать об этом.

Зря он сюда приехал.