Медведь - 1. Арена

Мы лежали, боясь шелохнуться, в ужасе от пережитого за последние часы. Не было слов, способных описать происходящее внутри наших сердец. Даже дышать страшно.

Не меньше тридцати минут потребовалось, чтобы немного прийти в себя.

За окном уже начинался рассвет, а мы, ни на секунду не сомкнув глаз за эту ночь, начали подниматься. Все мышцы затекли, рука ужасно мучила ноющей болью. Снял перевязь. Предплечье оказалось полностью тёмно—синего цвета, с лёгкими жёлтыми вкраплениями. Словно огромный синяк, который покрывал практически всё пространство от кисти до локтя.

Пальцы двигались, но, видимо, из—за внутренних повреждений даже лёгкое движение напрягало мышцы и связки, которые тут же отзывались болью.

Нэша подошла ближе. Не говоря ни слова, перевязала мне руку и примотала её снова к моему телу.

В последний раз осмотрев комнату, достал короткое копьё из карты и кивнул в сторону выхода. Она ответила мне лёгким наклоном головы и взяла своё оружие.

Двигались медленно, чтобы не произвести шума.

Возле самого спуска до нас начали доноситься звуки. Мы полностью остановились, пытаясь вслушаться и понять, сколько палачей остались внизу.

Оттуда доносился весёлый лай, которым перекрикивались мучители.

Я посмотрел на Нэшу. В её глазах читалась холодная, как сталь, решимость. Во мне после прошедшей ночи тоже надломились остатки наивности. Ведь воспитание цивилизованного мира, впитанное с молоком матери, и природная доброта в моей душе вырастили понятие всепрощения и гуманности ко всем и каждому.

О чём говорить, если даже смертную казнь во многих странах отменили, а там, где она осталась, число приговорённых к высшей мере редко превышает двадцать человек в год.

Если ещё вчера, убивая кобольдов, гноллов, сражаясь с дикими зверями, где—то глубоко в душе каждый раз думал: “А мог ли я поступить иначе? Можно было бы избежать хотя бы части этих убийств?”. Даже статистика погибающих игроков до конца не могла пробить построенную преграду моего воспитания и мировоззрения.

Но теперь всё изменилось. Больше я не испытывал этих чувств и душевных терзаний. Весь мой внутренний мир бунтовал. Где—то в глубине моих глаз разгоралось пламя жестокости и мести. Мести за разрушенное мировосприятие, за погибших в этих кровавых ритуалах разумных ради забавы или дани каким—то богам. И с каждым доносящимся снизу весёлым, заливистым лаем огонь в груди, который начался с искры, разрастался всё сильнее и захватывал всего меня.