Хроники Раскола

Из парня воспитывали карателя в масштабах отдельно взятого сообщества.

— Не только, — заметил Фервинг, непочтительно перебивая. — Иными временами Глас Приказывающий требует... устранения дракона, непричастного к ордену. Если исполнителя поймают, он будет отрицать какое-либо отношение к лиаро и понесет наказание по всей строгости законов клана.

Я нахмурился: внутренние разборки ордена — это внутренние разборки ордена, но последнее попахивало вмешательством в дела управления кланом, покушением на власть Альтэссы.

Кагерос прав, утверждая, что хранители, прикрываясь именем Дракона, используют дарованные им привилегии ради собственных целей.

— Затворник без друзей и покровителей, которого семья с готовностью объявит душевнобольным... Я предпочитал служить, а не быть разменной фигурой, которую легко сбросит с доски чужое сумасбродство.

Как похоже! И лиаро, и Альтэсса руководствуются представлениями о высшем благе и светлом будущем, пусть ради этого будущего и придется пожертвовать кем-то из младших послушников.

Если сказанное правда, у нас с Фервингом много общего: он тоже мечтает о едином оберегающем своих птенцов клане, тоже верит в ценность жизни каждого дракона.

Я прикусил губу: симпатия, которую вызывал алый, настораживала. Ему хотелось доверять, но доверие — слишком ценный дар, чтобы разбрасываться им направо и налево, особенно доверие мятежного эссы, за голову которого объявлена награда. Сомнения червями-древоточцами разъедали сердце.

Действует ли Фервинг по собственной воле? Говорит ли искренне, либо же вся его легенда – хорошо отрепетированный спектакль, чтобы заручиться моим расположением? Выполняет ли он приказ хранителей памяти? Или же Альянса? Я вспомнил слова Кадмии, что парень входил в основу теней, в элиту разведки кланов.

Кому принадлежит верность лорда Селэрис?

В любом случае его цель не устранить меня: возможностей у алого хватало — всего-то требовалось немного «опоздать» при штурме замка.

И тем не менее я предпочитал держать опасного спутника в поле зрения, чем за спиной.

Мы проговорили несколько часов. Фервинг был не глуп, понимал, что я его испытываю, а потому с готовностью честно отвечал на вопросы или же настолько искусно лгал, что я не чувствовал ни грамма намеренной фальши, лишь временами легкую браваду и неосознанное стремление утаить кажущиеся постыдными или легкомысленными вещи, присущие любому разумному существу.