Пустошь

А затем началась самая неприятная часть охоты — я принялся отрезать задние лапы. Собственно, моих познаний в свежевании хватило только на это. Сначала пытался резать мечом, но быстро вспомнил про новый нож, и работа пошла веселее — справился всего за пару минут.

Оставив все остальное перед казармой, я, пыхтя от напряжения, поволок воняющие дерьмом увесистые окорока к своему зданию, по одному закинул их внутрь, а потом забрался в окно сам.

Предстояло вновь разводить успевшие погаснуть костры, сушить одежду и греться, но теперь в душе поселилось спокойствие — я добыл еду, последнее, чего мне не хватало для выживания.

И на некоторое время мог расслабиться.

Глава 10

Моя жизнь в гарнизоне потихоньку вошла в колею. Ящерицы, после того как я подкараулил и убил еще двух из них, прониклись ко мне одновременно ненавистью и страхом, что поспособствовало заключению какого-то подобия перемирия — на меня не нападали, когда я появлялся во дворе, даже убирались с дороги, сердито шипя. Я в ответ держался подальше от казармы, в которой находились кладки яиц, стараясь не провоцировать своих соседей.

Впрочем, перемирие было довольно шатким — я не сомневался, что виверны охотно полакомятся моим мясом, и во дворе показывался только с мечом в руках, рептилии же явно считали, что все мои мысли — лишь о том, как бы прикончить еще кого-то из них, и поэтому держались поближе друг к другу, явно чувствуя себя увереннее в толпе.

Неприятным результатом этого мирного договора было то, что пропитание мне теперь приходилось добывать за пределами крепости.

Но и здесь нашелся выход — я охотился на стервятников. Глупые птицы, в отличие от виверн, совершенно не запоминали уроков и каждый раз, стоило мне вечером выйти на охоту, собирались вокруг. Дальше надо было просто кинуть в их толпу булыжник с нарисованной кровью руной и отпустить контроль — камень буквально взрывался, разлетаясь на осколки и калеча дичь. Оставалось только добить тех, кто не сумел улететь.

Немного угнетала необходимость таскать с собой импровизированный щит из тонких досок, но я слишком хорошо помнил обломок камня, чуть не сломавший мне ногу, — уж лучше поносить немного тяжесть, чем остаться без какой-нибудь конечности.

Мясо стервятников было отвратительным. На его фоне жареная и вареная виверна воспринималась как изысканный деликатес с тонким и нежным вкусом. Здесь же, что бы я ни делал, у меня складывалось ощущение, что я ем падаль. Пришлось в конце концов смириться — а что еще оставалось делать.