Маленький маг. Книга 1

Из самого центра лба рос крошечный витой рог, на котором можно было разглядеть каждый его завиток. Единорог был словно живой. Казалось, вот-вот и он встрепенется, забьет копытом и весело заржет. От умиления Палин едва не прослезился. Даже в его насквозь пропитанном брагой теле и где-то там спрятавшемся сердце встрепенулось что-то хорошее.

– Где плошки для продажи? Где все это? Что уперся? А? – от сильного удара по лбу, мастер с грохотом отлетел на кучу черепков. – Пьянь подзаборная! Что уставился? – из рук горшечника выпал единорог, что Ингирдой тут же было замечено.

Подняв слоновью ногу, обутую в стоптанные до нельзя домашние тапочки, она с яростью начала топтать рассыпанные по полу игрушки. Раз! Раз! Хрясть! Хрясть! Фигурки сказочных существ – рогатых минотавров, летающих грифонов, огнедышащих драконов – с хрустом разлетались на осколки. И делала она это с такой злостью и ненавистью в глазах, что тщедушный мужичок испуганно забился под свои же собственные стеллажи и с ужасом оттуда следил за ней.

– Вот! Вот! – наконец, она чуть поостыла, видимо, устав топать ногой. – Забери своего ублюдка! – из-за двери она за шкирку вытащили худого мальчишку и с силой швырнула его в сторону Палина. – И если ремеслу его не обучишь, сгною обоих со свету!

После ухода грозной фурии и горшечник и мальчишка еще долго сидели на грязном полу и молчали. Старый бездумно пялился на чудом сохранившийся целым кувшин. Мальчишка же дополз до разломанного единорога и тихо заплакал.

– Не скули, племяшь, не скули. Еще много таких сделаешь. И лучше сделаешь. Таких слепишь, что люди ахнут… Я научу тебя, как изумрудную и алую краску делать, – юнец затих и заинтересовано посмотрел на горшечника. – Никто кроме меня такую краску не сделает. Такая красота получиться, Ири…

Ири, худенький, белокожий с густыми кудрями мальчонка, которому вряд ли на этом свете видел больше тринадцати зим, схватил разбитую игрушку и, шмыгая носом, пытался соединить осколки.

Горшечник, загребая осколки, подполз к мальчишке и обнял его, разглаживая ладонями непослушные золотистые кудри.

– Эх, голова ты бедовая. Жизнь, паскудина, она такая. Сиротинушке словно злая мачеха, что не приголубит и не пожалеет. Знаю, тяжело тебе. Достается…, а ты терпи. Матушка твоей тоже доставалось, а она, страдалица, терпела, – Палина, похоже, окончательно развезло; язык его заплетался, а речь становилась все более сбивчивой.