Ворлок из Гардарики

Капитан поднялся вначале на колени, а после, кряхтя на ноги.

— Что же теперь делать? — растерянно проговорил он.

— Раньше думать надо было! — каркнул в ответ Дитер.

— Так он первый начал.

— Да знаю я!

— Так что ж ты шмотришь волком?

— Как хочу, так и смотрю. Ты меня для чего нанимал?

— Защищать и охранять...

— Вот я и защитил.

Тут только Вратко заметил, как неестественно вывернута шея отца. Припомнил удар Дитера, нанесенный с помощью веса всего тела, из прыжка...

— Што ш трупом делать-то будем? — не отставал Гюнтер.

— А вот в советчики я как раз и не нанимался! — магдебуржец резко одернул кожаный бригантин[3].

Капитан шмыгнул носом, вытер кровь рукавом, стрельнул глазами в сторону.

Быстрым шагом к столпившимся людям приближался отец Бернар. Как всегда прямой и решительный, как всегда нахмуренный и сосредоточенный.

Вратко, пока общее внимание обратилось на монаха, приподнялся и сел. Больше всего ему сейчас хотелось плакать. Но паренек помнил, что уже большой, и крепился изо всех сил.

Он представил, как вытаскивает из ножен длинный меч — блестящую полосу холодного, гладкого металла — и рубит всех этих германцев, столпившихся над телом Позняка, словно голодное воронье. Едва ли не воочию увидел ужас на небритых мордах, выпученные глаза, срывающиеся с клинка алые капли, услышал крики и мольбы о пощаде.

— Живой? — деловито осведомился отец Бернар, остановившись над телом.

— Да где там! — махнул рукой Дитер, отводя глаза.

— In nómine Patris, — отец Бернар торжественно перекрестился.

— Et Fílii, et Spíritus Sancti. Amen[4].

«Провалился бы ты со своей латынью», — со злостью, какую раньше никогда в себе не ощущал, подумал Вратко.

— Што делать будем, швятой отец? — хмуро поинтересовался Гюнтер.

— Славить Господа, ибо сомнения твои разрешились сами собою, — был ответ.

Капитан закивал, а Дитер отвернулся. На его щеках ходили крупные желваки.

— Не терзай себя, сын мой, — обратился к нему Бернар. — Нет греха, который нельзя отмолить.

— Легко вам говорить, святой отец, — скрипнул зубами магдебуржец.

— Я сам буду молиться, чтобы тебе отпустились грехи.

— Што ш трупом-то шделаем? — вмешался Гюнтер.

— Что делают по морскому обычаю, дети мои?

— За борт и все дела... — подал голос Оттон.

Гамбуржец полез пятерней в затылок:

— Надо полагать, товар его теперь вроде как мой?

— Конечно, сын мой, если это утешит тебя хотя бы немного, — елейным голосом произнес монах.