Интербеллум. Будет кровь

— Так, — обернулся ко всем дон Мигель, — расходимся. Кто при деле — на места, удвоить охрану наших заведений. Остальные со мной. Карлито, бегом в усадьбу, передай новости Рамону: пускай отрывается от своей бабы и едет сюда.

Не прошло и десяти минут, как общая зала гостиницы «У северных ворот» почти опустела. Остались только я, бармен, лениво мывший и вытиравший кружки, которые побросали на столах люди дона Мигеля, да пожилой человек с седыми усами, одетый прилично, но по сугубо веспанской моде, что придавало ему особый колорит.

Старик взял свою кружку и подсел ко мне. Сделал знак бармену — тот принёс ещё пару холодного пива и тарелку солёных орешков.

— Чем обязан? — спросил я, когда бармен вернулся за стойку к грязным кружкам.

— Если думаешь, что никто не заметил твоих фокусов с чемоданом, то ты ошибаешься, приятель, — надтреснутым голосом произнёс в ответ старик.

Я молчал, отдавая должное новой кружке пива и хрустя солёными орешками.

— Зачем ты это сделал? — не выдержал первым старик. — Зачем раскачиваешь лодку?

— Сначала ответь, папаша, — сказал я, — почему ты не сдал меня Мигелю Рохо? Моей головой тот легко расплатился бы с этим Джоджо.

— Вряд ли, — покачал головой старик. — Я помню Мигелито с пелёнок: он рос с ненавистью к Строцци. Он поступил бы точно также, только тебе не поздоровилось бы, а я этого не хочу. Не понимаю, зачем ты всё это затеваешь.

— Ты знаешь о женщине, которую держит у себя в усадьбе Рамон Рохо? — спросил я, и дождавшись утвердительного кивка, продолжил.

— Она выльется большой кровью, — покачал седой головой старик, — но пусть его — к тому давно шло. Этот нарыв следует вскрыть.

— А твой какой интерес в этом, папаша? — не сменил намерено развязного тона я.

— Я старый человек, сынок, — в том же тоне ответил старик, — и не боюсь смерти. Я помню, с чего всё начиналось, и мне противно смотреть, во что всё вылилось в итоге.

Он откинулся на стуле, уставившись в потолок.

— Мы ведь начинали вместе — я и старый Рохо. Возили через границу то да сё, конечно, без перестрелок не обходилось, но если подмазать кого надо, всегда глаза пограничников оказывались закрыты. Двадцать пять лошадок, рысью через мрак, — напел он себе под нос.