Нифриловая башня

- Я твердо решил, - упрямо пробурчал Макарка и в подтверждение своей решимости громко шмыгнул носом, - Все равно полянцы заберут сколько надо. Не одного так другого. Пусть уж тогда меня.

Ваське стало так жаль Макарку, что чуть было не заскулил. Да и сам Макарка, держался, видать, из последних сил.

- Ладно, иди, - отпустил его Прохор, - И помни, у тебя есть три дня, чтобы передумать.

Макарка кинулся с поляны со всех ног, едва не наступив на Ваську, но был так расстроен, что Васьки конечно же не заметил.

С тяжелым вздохом дядька Прохор вернулся к ожидавшему его сходу.

- Рано я похвалился удачным годом. Если не голод и холод, так война кого-нибудь да заберет.

Весь строй стоял в полной тишине. Радость обновления оказалась придавленной горечью потери. Но как бы ни было тяжело, а жизнь останавливаться не должна, да и не может. И вот откуда-то из строя донесся голос, который стали подхватывать и другие:

А наш атман знает, кого-н выбирает

Крикнет рота стройсь, да и забыли про меня…

Жить вольным волком трудно, но жить человеком нисколько не легче.

Мужики пели военную песню, но выпевал при этом каждый свою судьбу, потому что знал, и без всякой войны следующего года может не пережить. Васька понял, что сход закончился и рванул обратно к телеге.

Вернувшись к упряжке, он улегся и завернулся в старую овчину, чтоб отец не почуял, что он отлучался. Васька слышал, как подошел отец, а потом ощутил, как телега тронулась и поехала. Какое-то время он лежал под овчиной и притворялся спящим, а потом и в самом деле уснул.

Ему снова стал сниться сон, но не такой яркий и удивительный как до этого, а наоборот, тусклый, тоскливый и привычный. Прилипчивый сон про зимний березовый лес, который снился Ваське очень часто. В этом сне он сидел у едва горящего на сырых ветках костра с кружкой в руке и пил из кружки очень горькую воду, и от каждого глотка из этой кружки перехватывало дыхание.

В другой руке он между пальцами держал странную бумазейку, свернутую в трубочку. Кончик бумазейки тлел, а Васька время от времени подносил бумазейку ко рту, и тянул в себя ее горький дым.

Основная неприятность этого назойливого сна была в том, что ничего другого в нем не происходило. Костер прогорал, Васька прихлебывал дрянь и тянул дым, веки тяжелели, в ушах нарастал шум, держать голову прямо становилось все труднее.

Вид костра начинал плыть перед глазами, а удерживать внимание на происходящем становилось невмоготу, и тогда Васька засыпал прямо внутри этого странного сна.