Целительница

Вернувшись к столу, Андрей прошелся пальцами по гладкой поверхности. На ритм вряд ли было похоже, скорее уж на азбуку Морзе. Точка-тире-тире-точка...

За тем, что выстукивали пальцы, проступало знакомое: «Принято. Работаем».

Вдавив кнопку сбоку, дождался, когда опустится разделявшая комнату перегородка. Потом сел в кресло, достал магофон и, найдя нужный номер, нажал вызов.

Ответа пришлось ждать. Да и понятно. У Трубецкого и без него хлопот хватало.

— Я скоро начну вздрагивать от каждого твоего звонка, — пошутил князь, спустя десять гудков появляясь на экране.

— Могу ответить взаимностью, — хмуро отозвался Андрей. — Ваше превосходительство, похоже, мы облажались.

— И насколько серьезно? — Трубецкой махнул кому-то невидимому рукой. Мол, не до тебя.

Находился он в своем кабинете. Не домашнем, конечно. В том, что в Кремле.

— Может, и серьезно, — поморщился Андрей. Ошибаться он не любил. Но признавал, что и сам небезгрешен. — К моему бойцу подошли с предложением устранить объект четыре.

— Что?! — приподнялся в кресле Трубецкой. — Что ты сказал?!

— К моему бойцу подошли с предложением устранить объект четыре, — послушно повторил Андрей.

Подумал, что и сам бы с удовольствием сорвался в бешенство. Не по факту попытки вербовки, а потому что с самого начала неправильно сложили картинку.

— Кто? — быстро придя в себя, вернулся в кресло Трубецкой.

— Пока не знаю, — дернул плечом Андрей. — Служба безопасности работает.

— Но мысли у тебя есть? — не отстал от него князь.

— Мысли есть, — давая понять, что иначе вряд ли бы позвонил, произнес Андрей. — Все, связанное с ребенком, мы интерпретировали как возможность давления на отца.

— Звучит вполне логично, — заполнил Трубецкой короткую паузу.

— А если предположить, что все это — попытки избавиться от самого ребенка, которые сорвались по счастливой случайности?

— Избавиться? — Трубецкой почесал нос, словно намекая, что чувствует горяченькое.

— И в связи с этим у меня две версии, — вновь постучал по столу Андрей.

— Ему шесть лет! — попытался возразить Трубецкой, но тут же кивнул.

Шесть лет — возраст, когда детей всерьез не воспринимают, но они уже все видят, все слышат, все запоминают. А потом рассказывают. Не тем, кому надо.

И это действительно могло оказаться поводом. Поводом избавиться от возможной проблемы раз и навсегда.