Цена крови

— Отчего же ваши бичеватели хлещут друг друга до потери сознания, а не до смерти?

Из командующих осадой лишь Миндельхайм мог позволить себе вступить в подобную дискуссию с епископом.

— В такой смерти нет благочестия, — ответил тот, — лишь гибель во славу Озарённого приведёт к солнечному престолу.

— Но вы не спешите принять смерть, — подкрутил ус капитан Чеканной гвардии.

А вот за подобную реплику кто угодно из подданных теократа Зингары отправился бы на костёр. Да и наёмник ходил по очень тонкому льду.

Формально епископ не имел над ним власти, однако после Катастрофы авторитет Чеканной гвардии сильно упал, а для такого фанатика, каким был де Буйон, он мало что значил и в лучшие времена. Ему ничего не стоило приказать своим бичевателям вытащить капитана прямо из шатра и сжечь тут же. Это могло спровоцировать бойню в лагере осаждающих, ведь наёмники стояли за своего командира горой, однако исход схватки заранее предрешён — фанатиков слишком много.

И всё же, сколь бы ревностным слугой Озарённого ни был де Буйон, он понимал, что подобное развитие событий сыграет на руку только осаждённому городу.

А разобраться с излишне дерзким капитаном Чеканной гвардии можно и после взятия города.

— Я не могу отправиться к солнечному престолу, — совершенно без лицемерия ответил епископ, — пока мои дела в нашей юдоли скорбей не будут завершены. Как бы ни рвалась моя душа к Нему, я должен оставаться здесь и заботиться о нуждах моей паствы.

После этих слов в шатре воцарилась неловкая тишина.

Нарушил её, конечно же, епископ.

— Завтра на рассвете мы атакуем всеми силами, — заявил он таким тоном, будто имел право распоряжаться. — Мои люди пойдут первой волной. Выдайте им всё подходящее дерево, что есть в лагере, они за ночь соорудят достаточно лестниц. За ними вы двинете башни и таран. Мы проложим для вас путь на стены, вам останется лишь взять их и войти в город.

— Но ваши люди просто толпа! — воскликнул Миндельхайм. — Их истребят ещё на подходах к городу!

— Вы, верно, не видели, сколько на самом деле я привёл с собой людей, — усмехнулся епископ.

Всю ночь в лагере осаждающих стучали молотки. Тысячи бичевателей сооружали сотни лестниц, торопясь успеть до рассвета. За час до восхода солнца епископ остановил все работы и поднял свою паству на молитву. Хриплые голоса, нестройно повторяющие вслед за ним слова покаянных песнопений — лауд, разбудили всех в лагере куда лучше капральских свистков и палок.