Рыцарь Годимир и король всего Заречья

— Ты, фертик, говори-говори, да не заговаривайся! Отродясь надо мной панов не было! Ясно тебе?

Столько неожиданной злости слышалось в его голосе, что оруженосцы попятились, оглядываясь друг на друга.

— Значит, ты признаешь, — продолжал Годимир, обращаясь к Вышате, — что я имею право на добро побитых?

Слуга вздохнул.

— Чего уж там, пан... — Он махнул рукой. — Ты дозволь только взглянуть, что с ними...

— Гляди, — не стал спорить словинец.

Спутники рыцарей кинулись поднимать поверженных хозяев. Судя по горестным крикам, пану Подкове не повезло больше всех.

Еще бы! Когда раненый конь перекатывается по седоку, никакие доспехи не спасут — все косточки размолотит.

«Мантихоровый», к которому оруженосцы обращались, как к пану Езиславу, тихо стонал. Стрела в плече, конечно, больно, но не смертельно. Тем паче, наконечники у Яроша бронебойные — кольчугу пробивают и в тело как по маслу входят, зато рана от них не велика. Вот если бы лесной молодец срезень[9] пустил...

Королевича Иржи приводили в чувство, хлопая по щекам, причем Вышата изо всех сил старался не переусердствовать, чтоб со стороны не выглядело, будто он благородного пана рыцаря попросту мутузит.

Хотя седоватый поморич наверняка имел на то право — судя по всему, с малолетства сопли королевичу подтирает.

Годимир отошел на десяток шагов и присел на травку. Меч пана Езислава он умостил на коленях. Что ни говори, отличное оружие. Его-то он, пожалуй, и заберет, а Иржи пускай со своим клинком остается.

— Хороши ж у вас обычаи, паны рыцари, — ухмыльнулся Ярош, располагаясь рядом.

— Завалил ближнего и добром разжился... А еще нас, разбойничков, презираете.

Рыцарь вздрогнул. Повернулся к Бирюку:

— Ты-то в чем меня обвиняешь? Небось сам губу раскатал побитых панов обобрать? Так ты это брось. И думать не смей. Я — не грабитель какой-то там! Коня возьму со сбруей. И меч. И больше ничего. Понял?

— Вот так, значит? — Ярош посуровел, сжал зубы. — Ладно, пан рыцарь... Коли я, елкина моталка, по твоему мнению такой кровосос, как Сыдор, извиняй, что на одной поляне уселся.

Покорнейше прошу прощения. Уйду и осквернять своей компанией твою душу благородную не стану.

Он вскочил, поправил котомку и тул со стрелами. Вскинул на плечо лук.

И тут Годимир понял, что сморозил чушь. Уж кого-кого, а Яроша обвинить в мародерстве трудно. Сколько вместе путешествовали, а заречанин ничем не оправдывал свою принадлежность к разбойничьему сословию. Даже странно как-то... За что его в колодки заковали?

— Ты извини...