Эльфийская стража

С крыльев срывались бесчисленные молнии, обращая во прах и пепел леса и равнины, горы и острова, иссушая моря; обугленные пространства рассекло огневеющими трещинами, подземное пламя выплеснулось на поверхность, и мир заполыхал, подожжённый несдерживаемой яростью чудовища.

А сама Птица поднималась всё выше, туда, в занебесные просторы, нести смерть и разрушение дальше, потому что ничего иного она делать не способна.

«И хочешь помочь ей?!» – Борозда почти кричала внутри его головы.

Конечно же, она всё слышала и всё понимала.

Гибнущие миры исчезли. Лемех вновь стоял перед мраком, великим и беспредельным, где – знал он – пряталась Птица.

Но почему она показала ему всё это? Почему раскрыла себя? Неужто она думает, что человек, пусть мелкий и не наделённый никакими силами, станет ей помогать? Она должна была обещать, обещать и обещать. Блага, богатства, почести, власть, бессмертие – что угодно. А вместо этого пообещала мучительную смерть всего сущего, сожжённый дом, погибшие родные – конец всего и всему.

Почему?

И Лемех попытался спросить.

Вместо ответа он увидел муравейник и медведя, разгребающего его лапами. Потом тот же медведь состарился и умер, и уже крохотные муравьи наравне с другими пожирателями падали растащили его останки.

Что это? К чему оно тут?

Птица молчала. Наверное, сказала всё, что хотела.

Или запас слов кончился уже у Борозды.

А потом видение угасло, и Лемех перевёл дух – всё там же, под вечереющим небом, окружённый чёрной выжженной проплешиной Ниггурула, уродливым пятном на светло-зелёном покрывале прекрасных эльфийских лесов.

– Ты видел? – Борозда сделалась бледнее обычного, виски покрыты бисеринками пота.

– Видел, а что он мог ещё сказать?

– Она велела тебе освободить её.

– Велела, – Лемех по-прежнему не мог взять в толк, куда клонит Борозда.

– И ты сделаешь это?

– Что за чепуха? Кто может это сделать?

– Ты. Другие хуторяне. Княжье войско с юга. Инквизиторы. Маги Ордоса. Все те глупцы, что могут явиться сюда с войной, пытаясь стереть Зачарованный Лес с лица земли.

Лемех приложил ладони к глазам, смежил веки. Вдруг стало жечь так, словно туда плеснули какой-то алхимичьей гадостью.

Он устал. Он может сражаться, он может, наверное, свалить полдюжины, даже десяток эльфов в открытом бою, прежде чем его убьют – но от слов и бесконечных увёрток он устал так, как после долгого, многомесячного похода.