Названная женой

Жить в море огня, окунаться в его мощь, питаться им и направлять его — невыразимо хорошо! Можно вечно пребывать в своей стихии, можно вечно быть этой стихией! Вот для чего она жила, вот для чего всё было! Небольшое волнение, связанное с оставшимися вне её моря огня, затихло, как рябь на воде.

Вода...

Почему она подумала про воду? Неважно и глупости! Пламя — её помощник, стоит приказать, пожелать, намекнуть — оно выжжет память о ближних и дальних, оставив лишь чистый огонь!

Со временем этот огонь высшей пробы, белый, ослепительный от силы и сияния, наполнит Гвенн, расширится, потребует выхода и своего собственного настоящего мира.

Тогда-то и настанет жизнь. Гвенн станет царицей огня, и не будет никаких рядом помощников, занудствующих наставников, родни и супругов.

Не будет?

Не будет!

До сияющих пламенем перспектив оставалось всего ничего, когда за возмущённым рёвом огня послышался другой звук. Гвенн всегда была любопытной, она подплыла к границе своего небольшого ещё мира, чтобы разобрать слова.

Голос напомнил кого-то, почему-то кого-то рогатого, Гвенн была уверена. Рогатого и вредного, как мокрые дрова.

— Она уходит. Зовите же её, царевич! Обернётся огненным змеем, и всё! — твердил полную чушь, когда-то знакомый, но размываемый магией пламени всё тот же голос. Слова распадались на отдельные искры, переставая что-либо обозначать, кроме огня.

Гвенн полыхала своей стихией, наслаждалась голубым пронзительным светом, ярко-алым — любви и желания, зелёным — творения.

Огнём стали все чувства и желания, они были нотами и словами, временем и вечностью. Семь цветов пламени, и в любом был целый мир, и все нерождённые, нераскрытые миры звали Гвенн, она была необходима каждому.

Бирюза внезапно затмила всё, бирюза с яркой зеленью и проблесками золота, а когда отступила, отдельными очертаниями стал возвращаться забытый мир из множества красок, где огня было всего ничего. Взгляд скользнул по мешанине из форм и линий поверженных ледяных фоморов, замерших воинов ши-саа, поблескивающей искристо-синим границе, с впаянным в неё Блатристом, по морозным узорам стремительно истаивающего инея — и вернулся взглядом к лицу мужа.

Как же она соскучилась по поцелуям Ниса! Как же ей не хватало этой пронзительной нежности, этой избранности, этой редкой и преданной любви — всего того, что давал ей супруг, всего того, что он смог выразить в одном поцелуе! Гвенн пила блаженство с его губ и, казалось, это длится бесконечно.