Две жизни Алессы Коэн

Я уловил отзвуки воспоминаний, которых у настоящей Алессы Коэн быть не могло. Какая-то самодвижущаяся металлическая повозка, огромные двери из стекла, которые раздвинулись прямо перед тобой. Странный продолговатый предмет у тебя в руках... и ты стучала по крошечным выступам.

— Это кнопки на мобильном, — пытаюсь объяснить я, с трудом сообразив, что он имеет в виду. — Если хотите, я вам потом все расскажу. Как мы живем. Все-все.

— И еще, — продолжает Гвеллан, будто не услышав меня, — у тебя взрослые глаза. Таких не бывает у восемнадцатилетних адепток, которые лезут ночью в подвал варить приворотное зелье.

— А клятва, она...

— Она остается в силе. Ее дали друг другу два человека: я и ты. И неважно, как их зовут на самом деле. Ты можешь во всем на меня полагаться. Но помни — ты тоже связана. Надумаешь вредить мне или обманывать — клятва убьет тебя. А теперь — ешь, — почти приказывает он. — Ты наверняка голодна.

Я не стану ломаться и заставлять себя упрашивать: я нахожусь в этом мире уже два дня, в школьном лазарете мне было настолько тошно, что кусок в горло не лез.

К тому же страх, сковавший меня в самом начале нашего разговора, уже приотпустил свои острые коготки. У меня на тарелке какая-то птица, тушеная в травах. Наверное, фазан или перепел. Мне их прежде пробовать не доводилось, но именно таких часто рисовали на старинных картинах.

А потом он провожает меня до дверей столовой, но на пороге внезапно останавливается, хватает меня за плечи и разворачивает к себе.

— Родинки, что у тебя на плече — их не должен видеть никто.

Запомни. Одеваться и раздеваться будешь сама, скажешь Рионе, что так привыкла — она не будет настаивать.

Точно, а я ведь хотела расспросить его про родинки и то ужасное пятно, которое исчезло после купания. Но слишком увлеклась напитками...

— Это очень серьезно, Алесса. Возможно, это дело жизни и смерти. Ты поняла?

Я киваю и все же пытаюсь спросить, что не так с этими странными отметинами.

— Верно, отметины... — он произносит это так, словно разговаривает сам с собой.

— Позже, я расскажу тебе позже. Но пока это тайна. Твоя и моя. И никто не должен видеть тебя раздетой.

Я чувствую, что краснею: перед глазами так и стоит его лицо в тот миг, когда он ворвался ко мне в купальню. Он окликает меня, едва я заношу ногу на первую ступеньку:

— Алесса, не подскажешь мне, что значит "охренели"? Ты хотела сказать, что я сделал что-то неподобающее? Прости, — он верно истолковал мою внезапную стыдливость.