Две жизни Алессы Коэн

Я миную раскрытую дверь на небольшой балкон, он больше похож на притулившуюся у стены беседку с крышей из множества вьющихся разноцветных побегов. Но заставляет меня замедлить шаг не красота растений, а голос архимага, неожиданно резкий, угрожающий и совершенно бесстрастный. Как будто говорит не тот человек, которого я видела только что, а бездушный автомат по продаже билетов на вокзале:

— Мне не нужны проблемы с инквизицией, Андриетти. Я выторговал вам у них самое легкое наказание, и если они узнают, что вы сбиваете с пути адепток, вызывая у них ярость и гнев…

— Подобных овец ничему не научить, они не для этого.

.. — перебивает его Андриетти и тут же задушенно хрипит.

— Не перебивайте меня. Одна из этих овец — дочь главы Совета инквизиции. Молитесь, чтобы она не рассказала ничего отцу и епископ смог замять этот инцидент. Вам повезло, что он не расположен предавать дело огласке. В противном случае вы отправитесь туда, куда укажет суд инквизиции, а вы знаете их отношение к магам. Я все сказал, повторять не буду.

Андриетти кашляет и лихорадочно кивает, пытаясь выровнять дыхание.

Я отступаю от дверного проема и тороплюсь пройти мимо, пока они меня не заметили. Соседний балкон пуст, наверное, здесь какие-то чары, наложенные архимагом — как будто в коридоре пролегла невидимая граница, за которую никто не смеет зайти.

Оказывается, у архимага есть и такое лицо: жестокая неподвижная маска, которая скрывается под обольстительной или язвительной улыбкой, полным сочувствия взглядом и доверительно-бархатным голосом.

Сейчас в его интонациях звучит лишь холодная сталь, безразличная к тому, что ей резать и кромсать. Совсем как…у всех, в кого меня угораздило влюбиться.

Я рассеянно поглаживаю жесткие листья плюща, обвивающие опоры балкона. Беспечные солнечные зайчики затевают свою игру, перебегают с моего лица на руки, на одежду, играют в догонялки на плитах пола. Мне надо... да, мне надо торопиться, ведь на сборы мне дали всего десять минут. А я все медлю, разглядываю пустой дворик через причудливую лиственную вязь и пытаюсь вспомнить.

.. В моей памяти зияет дыра размером со строительный котлован — и все же, глядя на архимага, я думаю про некую любовь всей моей жизни. Не помня ни лиц, ни имен... Или нет? Все же... постой — да, вот оно!

Мне двадцать один, мы сидим с Элейн на открытой террасе кафе, увитого точно такими же побегами плюща, я едва сдерживаю слезы, а моя однокурсница участливо повторяет, что мне нечего оплакивать, раз ничего и не было.