Дай мне знак

Она ощущала себя запертой в клетке, прутья которой были пронизаны острыми копьями, оставляя место лишь для коротких вдохов. И ни одного родного лица рядом, кому можно было бы рассказать, каково ей сейчас. Отражение, в котором Верена видела себя той, какой она стала рядом с Рианом, дало трещину. И с каждой неделей паутинок на гладкой поверхности становилось всё больше. Пока в один день с фронта не пришла очередная весть.

Тем вечером Верена заперлась в своих покоях. Знакомые чародеи, кто знал о трагической новости, стучались, желая поговорить и хоть как-то облегчить её боль.

Верена так и не открыла.

Наутро, когда она вышла из покоев, сначала её никто не узнал. Но потом они вспомнили... всё вспомнили. Перед ними была чародейка, которую некогда все они уважали, боялись, тайно презирали и ни за чтобы не рискнули встать у неё на пути. Прежняя Верена.

XIV

Риан спустился с телеги мягко, стараясь не переносить вес на левую ногу. Она ещё плохо слушалась и ныла, до конца не зажив. Правая рука висела на перевязи.

Он только на днях начал чувствовать пальцы. Заживать, видимо, будет ещё дольше, чем нога.

Стояла тёплая погода. Снег уже сошёл, на деревьях набухали почки, а вернувшееся солнце нежно согревало кожу. В столицу пришла весна.

Здесь было спокойно. Ужасы войны оставались далеко от этих мест. Поднимаясь по ступеням Башни, Риан старался скрывать боль от каждого движения и держать лицо. Утомительный подъём сопровождался ненавистным, но уже привычным стуком трости. Туц! – поставил трость, перенёс искалеченную ногу, упор, боль, затем поднял вторую, и снова – туц! Бесконечность.

..

Риан встречал знакомых чародеев. Большинство из них, – те, кто остался в Ордене и о войне слышал лишь из фронтовых донесений, – смущённо отводили глаза. Интересовались его состоянием, впрочем, не слишком участливо, а скорее из вежливости. Выражали сочувствие. Риан держался спокойно, отвечал коротко, без подробностей, затем извинялся и продолжал бесконечный подъём. Когда, наконец, достиг жилых этажей, нога горела огнём, голова разрывалась от боли, а в груди бешено колотилось сердце.

Пришлось несколько минут стоять привалившись к стене, чтобы перевести дух. Риан, ощущая тоскливое смирение, усмехнулся, подумав о том, что, по-хорошему, познать всё это он должен был лет через сорок-пятьдесят.

– Что ж, уже ничего не изменить, – пробормотал он себе под нос. – Будем привыкать.

Риана немного удивило то, что ни Верена, ни Элеонора не вышли его встретить.