День 21

Я делала вид, что внимательно слушаю эту речь, переминаясь с ноги на ногу в тоскливом ожидании её окончания.

Из-за перегородки показалась голова Браунинга, старшего аналитика — он с нескрываемым любопытством разглядывал меня. Наверное, пытался узреть следы побоев, которых, конечно же, не было, и убедиться, что на мне их по-прежнему не видно. О том, что меня отметелили, знало, вероятно, всё Подразделение. Меня раздражал его пристальный, цепкий взгляд. Да и всё стадо аналитиков, сидящих в опенспейсе сразу за кабинетом Максвелла, порой раздражало меня — они любили поумничать, и мнили о себе бог весть что.

— Надеюсь, больше ты такого не повторишь, Белл, — подытожил Максвелл и, бросив взгляд в окошечко камеры наблюдения, с облегчением выдохнул. С формальностями было покончено.

— Никогда, — вскинув голову, с жаром пообещала я. От резкого движения челюсть заныла, и я поморщилась.

— Хорошо тебе досталось?

— Нормально, — ощупывая лицо, ответила я.

Моё «нормально» несло в себе двойной смысл: нормально, которое «здорово отделали» и нормально, которое «ерунда, порядок». Конкретизировать я не стала, Максвелл не стал уточнять.

— Зачем полезла?

— Триггер сработал.

Благодаря нашему психологу я выучила модное слово. Триггером для меня продолжало быть всё, что связано с Патриком и нашем с ним «стилем» общения. Даже спустя два года после развода мои «триггеры» оставались неизменными.

— От беседы с психологом я тебя отмазал, но ты держи себя в руках, договорились? Всем не поможешь. Это не наша работа.

Я угукнула, сделав несмелый шаг в сторону шкафчика. Судя по всему, Максвелл против ничего не имел, поэтому я, выйдя в слепую зону камеры, открыла дверцу, вынула бутыль, отвинтила крышечку. В мою крохотную стальную, плоскую, как смартфон, фляжку, полился живительный высокоградусный нектар.

— Есть что-то? — пряча флягу во внутренний карман, спросила я.

— Пока тихо, но Браунинг нашёл занятный цифровой след. Смотрим за ситуацией.

— Ясно.

Ничего не ясно. Снова сидим и готовимся к чему-то. «Что-то» — так бы я охарактеризовала нашу работу, она — всегда неизвестность.

Во время затишья у нас следовало заниматься «самообразованием»: потреблять информацию, восполнять пробелы знаний о Катастрофе и доновейшей истории, прокачивать физический скилл: топать на стрельбище или в спортзал.