Просто вернись...-2

Старик, несколько раз открыв рот, как рыба в воде, наконец смог зло прошипеть:

– Теперь-то ты понимаешь, что доигралась в свои глупые игры, девчонка? Кто тебе сказал, что можно так делать? Ты посягнула на тело!! – на последнем слове его голос дрогнул, выдав сип.

Кара остановилась и обернулась. Кастия увидела, что сестра выглядит еще хуже. Белая как полотно, из-под полусползшей на затылок косынки падали угольно-черные мокрые кудряшки, облепив лоб и виски, под глубоко посаженными мокрыми от слез глазами залегли тени.

К груди она прижимала ворох окровавленных тряпок. Внизу из него выглядывала...маленькая человеческая ножка, вокруг которой обвился толстый красноватый шнур... Новорожденный младенец?...Что случилось?

Кастия и не поняла, что произнесла это вслух, пока Кара затравленно не взглянула на нее и с трудом сглотнула.

– Дура, –зло просипел главный целитель, – Теперь попытайся с этим жить дальше...

– Мне немного не хватило, – прошептала Кара, а по лицу по едва высохшим дорожкам снова потекли слезы, – Совсем чуть-чуть, я его не удержала.

Огромные черные глаза сестры со слезами заполонили все для Кастии. Едва переставляя ноги, она подошла к ней и, не отрывая взгляда от ее лица, протянула руки и забрала сверточек.

Сестра, не сопротивляясь отдала, бессильно опуская руки. Кастия прижала тело младенца и попятилась к выходу. Вокат рыкнул:

– Не в коридор! Еще одна .

Девушка отступила в межкомнатный проем и, оказавшись за порогом, прикрыла дверь до небольшой щелки, в которую следила за сестрой. Кара бессильно опустилась на лавочку, согнувшись и опустив голову. Ее плечи стали сотрясаться. Кара плакала. Впервые девушка видела, что несгибаемая сестра в отчаянии.

Кастия прижала к груди младенца, не отрывая взгляда от скорбной фигурки и нависавшего над ней старого целителя, который бессильно потрясал кулаками в воздухе. Думая, что его больше никто не видит, он мазнул по щеке сухой ладонью и, возможно, неосознанно прижал локтем слева бок, будто у него внезапно прихватило сердце.

–Дура, –еще раз повторил он уже без злобы, а с каким-то отчаянием, – Нельзя посягать на то, что человеку неподвластно.