Бродячий остров

Он ранен. Может быть, умирает.

Путаясь в простынях, она вихрем слетает с постели. В чем была, выскакивает в коридор — только жалобно тренькает бесполезный засов на двери. Была ли заперта дверь Морено — она не помнит, не успела заметить. С появлением гостьи хозяин дома, временно лишившийся своей спальни, обустроился в другой комнате, но не стал возиться с обстановкой: просто бросил на пол тюфяк и накрыл его шерстяным одеялом, а книги стопкой сложил в углу. Очертания комнаты тают в призрачном голубом свете.

Джинни бросается прямо к спящему, но не успевает схватить его за плечо, как перед ее глазами сверкает лезвие. Нож.

Некоторое время они с Морено с одинаковым испугом таращатся друг на друга. Потом он медленно отводит руку с ножом и выдыхает.

— Никогда не напрыгивай на меня так! — говорит хриплым после сна голосом.

— Прости, это срочно, — голос у Джинни тоже срывается. — Мне нужно домой! Что-то случилось с Крисом.

— С кем?

— С моим братом. Я знаю! Всегда чувствую, когда ему плохо.

А сейчас…

Она не может дышать. Чувство такое, будто ей меч вонзили в живот.

— Мне нужно домой! — всхлипывает она, уткнувшись в плечо Морено. Тяжесть и теплота его рук успокаивают. Ненадолго он бережно притягивает её к себе, и в этом жесте заключается всё — и желание, и сочувствие, и страх из-за того, что могло случиться… чуть было не случилось минуту назад.

— Я понимаю, — глухо говорит он. — Но как? Ты вчера провела в небе пятнадцать минут и отключилась. А до твоего дома — много часов пути!

— Дай мне катер.

— Они слишком медленные, — возражает он, размышляя. — Перехватят.

Джинни бессильно плачет. Как она ненавидит себя за слабость! Сидит тут — и не может сделать ничего, ничегошеньки!

Теплая рука гладит её по волосам.

— Ладно, — решается Морено. — Я сам слетаю. Узнаю новости. А ты сиди тихо, и из комнаты — ни ногой! Договорились?

Отстранившись, она кивает с благодарностью. Сквозь слезы всё расплывается. Морено кажется ей сейчас таким же оглушенным и растерянным, как она сама.

Джинни не умеет показывать свои чувства, и он тоже, кажется, к этому не привык, поэтому оба молчат. В глубине дома слышится шум, скрипит дверь, в проеме которой мелькают любопытные усы Кабреро. Что он мог вообразить себе, увидев их, полуодетых, в такую рань — лучше даже не представлять. Впрочем, Джинни тут же забывает об этом, ей безразлично. Тяжесть, лежащая у неё на сердце, заслоняет все остальное.