О чем поет вереск

И уж точно не берут вторую жену.

– Нет-нет, не говори, умоляю! – испуганно отшатнулась она. – Не надо, только не о любви. Не говори, что не любишь! Я знаю! Только не говори! Мое сердце, я буду любить за двоих!

– Я скажу иное. Я буду заботиться о тебе, нежить тебя – каждый день, отнятый у богов.

Чужие слова из уст Мидира прозвучали столь искренне, что Этайн замерла, веря и не веря… Целоваться при всех не пристало владыке Благого Двора, но Мидир повел вокруг хищным взглядом, ухватил Этайн за талию и увлек под тень ближайшего дуба.

– А ты, пилик, куда это ведешь нашу Этайн? – раздалось в меру назойливо, без меры визгливо.

Мидир с трудом оторвался от «нашей Этайн»: целоваться он умел, хотя не слишком любил, но с этой женщиной все было слишком волшебно, слишком по-иному. С ней все было как впервые.

Феечки не отставали, продолжая пиликать над ухом.

– Она не ваша! – смахнул он с плеча скинутые ими желуди.

– Нет, пилик, наша! Наша! Она наша королева! Так куда?

– В самую чащу самого темного леса! – оскалился Мидир.

– Тогда, пилик, мы будем сопровождать вас.

Феечки и не думали выказать испуг или хотя бы уважение! Так и будут зудеть всю дорогу. Ну не убивать же, особенно на глазах Этайн. Только Мидир сложил проклятие для превращения феечек в тыкву, как женщина произнесла:

– Дорогие феи, разрешите моему супругу показать мне ваш лес.

Волчий король подхватил земную женщину под руку и вновь повел по дороге.

Гуляющих, несмотря на чудесный день, было немного, у заповедного леса и вовсе никого. Этайн, закинув голову и приставив ладонь ко лбу, разглядывала ели, упиравшиеся в небо. Мидир прислушался к отчаянной перекричке птиц, шуму ветра, отдаленному журчанию Айсэ Горм.

Горько и пряно тянуло от нагретой смолы, последней, истовой сладостью – от сияющих в изумрудной траве звездочек лютика и зверобоя. Волчий король опустился перед женщиной на колено, приподнял край длинной развевающейся юбки. Этайн ахнула, приоткрыла рот, но Мидир прижал палец к губам, прося о тишине. Стянул с нее высокие сапожки из мягкой кожи, прижался на миг к очаровательной ножке щекой. Разулся сам и прислушался. Лес молчал.