Отдай туфлю, Золушка!

Понаблюдал как я ем, а затем прищурился:

– То есть, пользоваться ножом и вилкой тебе не впервой? Так из какого ты села, милый Дрэз? Жажду узнать, где в нашем королевстве находится такое чудесное место, в котором простые землепашцы едят мясо. Притом исключительно используя нож и вилку.

Он облокотился о колено, закинутое на подлокотник кресла и, прижмурясь, уставился на меня. Вот же! Ну почём мне знать, кто и как питался в этом диком средневековье? А без вилки и ножа я есть не умею! Я насупилась. Аппетит пропал.

– Госпожа Синдерелла научила. Она не любит, когда едят руками и всё вокруг пачкают.

– Интересная у тебя госпожа, – отозвался Марион, задумчиво потягивая вино и закусывая его ребрышком. – Странная не менее, чем её слуга. И, знаешь, что особенно в ней странно?

– Что? – насторожилась я.

– Я не помню её лица. Совсем. Пытаюсь вспомнить и – не могу. Даже цвет глаз. Помню только, что она поразила меня красотой.

– Конечно, вы же не на лицо её смотрели! – ляпнула я и тут же закусила губу.

Зачем, боже… Однако Марион не рассердился. Он был как-то необыкновенно задумчив.

– Ошибаешься. В первую очередь я смотрю на лицо женщины. Там очень много всего. Например, жадный взгляд. Как же часто я его видел! Оценивающий. Разбирающий тебя по косточкам. Запомни, малец, потом спасибо мне скажешь: самая невинная женщина – само коварство по природе. Даже лучшие из них корыстны и потому продажны.

– Ой, ну мне-то не рассказывайте! Я ведь помню «будьте моей музой, моим ангелом.

Марион рассмеялся, взял бутылку с вином и лютню, валявшуюся на кресле, рухнул на ковёр, задрал ноги на спинку диванчика, поставил вино рядом с собой и принялся меланхолично перебирать струны.

– Не вспомяну любви добром, – запел душевным, бархатным баритоном, –

я не нашёл её ни в ком.

Я обошёл весь белый свет –

любви на этом свете нет.

Я разозлилась:

– Да как вы вообще смеете петь о любви?! Вы сами-то кого-нибудь когда-нибудь любили? Дайте лютню!

– Госпожа Синдерелла научила своего слугу музицированию? – Марион приподнял бровь и хмыкнул.

– Я от природы талантлив. Дайте лютню!

– Извольте. Никогда в жизни не слышал, как музицирует слуга.

Он бросил инструмент мне, и я едва успела его перехватить. Совсем с дуба рухнул?! А если бы лютня разбилась?! Не надо было заканчивать консерваторию, чтобы понять – она хороша. Чёрное дерево и палисандр. Пятнадцать струн! Но и отступать я не привыкла.