Белая ведьма Азеила

Наверное, потому, что бесхитростный и открытый воин говорил искренне – и истинную правду, которую Кларий не торопился признавать.

- Сколько ей нужно времени? – повторил он свой вопрос.

- Пару часов, - на этот раз Пэн ответил.

- Буду ждать в экипаже, - буркнул Кларий и торопливо покинул гостевой дом.

Потому что знал – задержись он еще ненадолго, и не выдержит, отправится к Вейлане. Девушке, которая не желает его видеть. Хотя он опасался, что от него намеренно скрыли ее истинное состояние, но усугубить его Кларий не хотел.

Бросил взгляд на свое отражение – и поморщился. Скольких женщин привлекла ему в постель его внешность? Сейчас почему-то даже думать об этом противно. Обо всех тех красавицах, с которыми он делил ложе… И о всех тех способах, чтобы заставить их делать это добровольно.

Потому что далеко не все покупались на идеальную внешность темного рыцаря.

Вейлана узнала лишь об одном эпизоде из многих, и это заставило ее проникнуться к нему отвращением.

О женщине, отдавшейся ему ради спасения своего мужа? Кларий все равно убил его, потому что никогда не миловал тех, кто покушается на его жизнь. И нарушенное обещание ничуть не трогало его.

О девушке, молившей о милости для ее истерзанного брата, пытаемого на ее глазах? Распробовав ее вдоволь, Кларий даже исполнил ее просьбу, оборвав мучения юноши одним точным ударом в сердце.

О красотке, что гордо предпочла обслужить сотню его солдат, но не делить с ним постель? Когда – после тридцати или сорока мужчин? – в слезах, на коленях умоляла она Клария дать ей шанс изменить свой выбор.

Сколько их было, таких гордых и неприступных, в его жизни? Он сломал их всех до одной, получив все, что хотел. Добиваться их покорности было особым удовольствием, от которого Кларий не собирался отказываться.

Пока не встретил самую недоступную из всех женщин Азеила.

И теперь, вспоминая их, чувствовал невыразимый стыд за то, как обходился с ними. Стыд, прежде неведомый; но сейчас, стоит лишь подумать, что Вейлана узнает обо всех этих женщинах… Она возненавидит его без малейшей надежды на прощение. И эта мысль причиняет почти физическую боль.

Нет, она никогда не узнает всю глубину его злодеяний.

Пусть о дружбе он знал даже меньше, чем о любви, но быть ее другом – это действительно все, что ему остается.