Дикая магия. Проклятье "Черного тюльпана"

Обладатель роскошного демонического тембра отклеился от черной стены и бросил на меня зловещий взгляд. – В Академии запрещено шататься по ночам и спускаться на первый этаж. Или правила писаны не для крестницы ректора?

Дыхание, едва вернувшее себе привычный ритм, снова сорвалось с петель. Распахнув глаза в немом крике, я уставилась на мрачного типа. Острые скулы измазаны болотной грязью, черные волосы слиплись и топорщатся, словно иглы дикобраза. Поперек лба тянется глубокий порез. Кровь медленно сочится и стекает на нос.

Помяни черта… Что Демон делал снаружи в столь поздний час и как миновал дверь, запертую десятком защитных заклятий?

– Не боитесь встретить монстра?

В пару шагов профессор подлетел ко мне и схватил сильной ладонью за горло, не давая шелохнуться. Ужас накрыл с головой: от волшебника исходила такая внутренняя сила, что ноги подгибались.

– Страшно? – прошипел Карпов, склонившись над лицом и змеей заглядывая в глаза.

Усердно выплывая из обморочного состояния, я пыталась не раскричаться и не выдать паники.

– Нет, сэр, – еле слышно прохрипела я и гордо мотнула головой, хотя душа сейчас обитала аккурат за дрожащими коленками.

Едва он приблизился, меня окутал аромат полевых трав, согретых солнцем. Больше других ощущалась полынь. Летний, радостный запах никак не вязался с демоническим обликом своего обладателя. От этого становилось особенно жутко.

– Хм… А что это так колотится… вот здесь? – Он легонько ткнул указательным пальцем в центр грудной клетки. – Или я вам так сильно нравлюсь?

От этой нелепой мысли внутри вспыхнуло столь омерзительное чувство, что я замотала головой еще отчаяннее. Профессор едко усмехнулся.

– Не волнуйтесь, мисс Дэлориан… Это взаимно, – зловеще прошептал он на ухо, обдав горячим дыханием кожу. Стало совсем не по себе. Не хватало еще в обморок бухнуться. – Вам не следует гулять в темноте.

Он провел ногтем по шее, будто намечая место для укуса… А затем быстро отпустил горло и отступил назад. Аромат полыни пропал, оставив странное чувство горечи и утраты.

– Обижают, мадемуазель? – из больничного крыла вынырнул начальник охраны, он же «сам себе подчиненный».

Несмотря на поздний час, Айзек Эйвери был одет в служебную форму – синий, чуть потершийся в рукавах сюртук с золотыми монетками-пуговицами, и такие же брюки.