Кровавый закон

 — Таких одолжений я не делаю. Мы не делаем, помнишь? К тому же, ы люблю растягивать удовольствие. Лови.

Мужчина кинул своему бывшему другу кусок белого хлеба в камеру. Не черствого, свежего. Но Лекс только усмехнулся.

— Подачка?

— Еда, идиот.

— По-твоему я стану это есть?

— Можешь выпить, — разрешил Ринслер.

— Таких высот я еще не достиг.

— Все еще впереди. Ешь. Посмотрим, сколько ты так протянешь.

Мужчина развернулся и уже собирался уходить, как оклик Лекса заставил его остановиться:

— Эй, дружище.

— Чего тебе? — повернулся тот.

— Помнишь девчонку, что попала сюда вместе со мной?

— Ее трудно забыть.

— Где она?

— Твое какое дело?

— У меня к тебе просьба.

— Я что, похож на доброго волшебника?

— Это уже тебе решать. Просьба меня никак не касается.

— Да что ты говоришь? — восхитился Ринслер, и спустя мгновение добавил: — Чего тебе надо?

— Не мне. Ей.

— Ей?

— Ей.

— Каши? — опешил Ринслер.

— Да. Считай это моим предсмертным желанием.

Глава 19

Ринслер смотрел на нее таким пристальным взглядом, что Олиф кусок в горло не лез, а уж целая тарелка каши тем более. Девушка неловко поерзала на месте. Это выглядело настолько нелепо, что ей казалось, будто строгий папочка следит, чтобы непослушная дочурка исполнила свое наказание. И Олиф бы съела эту кашу (чего греха таить, в животе пустовала бездна), но вот только не так.

— Я не голодная, — соврала она.

— Не ври. Ешь.

Девушка поджала губы. В душе у нее зародилось неприятное ощущение. На секунду показалось, что Ринслер, возможно, уже совсем спятил, но Олиф резко загнала это ощущение подальше.

— Можно я не буду это есть?

— Как хочешь, — разрешил мужчина.

— Правда? — не поверила она.

— Конечно, не впихивать же это в тебя силком.

Олиф отодвинула от себя тарелку.

— Тогда мне можно идти?

— Нет, ты не убралась, — угрюмо ответил Ринслер.

Девушка с легким вздохом разочарования принялась за свою рутинную работу, иногда поглядывая на стынувшую кашу. Все-таки, что ни говори, есть хотелось страшно. Голод всегда был неотъемлемой частью ее жизни, но она, наверное, никогда не сможет к нему привыкнуть.

Олиф взглянула на Ринслера. Тот сидел в кресле, с задумчивым лицом разглядывая что-то, что видел только он.