Кровавый закон

Однако прежде, чем она успела вымолвить хоть слово, входная дверь хлопнула, да с такой силы, что рука старого деда вздрогнула, и веревочка с приглушенным звуком упала рядом с Олиф. Камень они успели вернуть на место до того, как щелкнул замок камеры.

— Ну что, дедуля, засиделся ты.

Девушка прильнула к решеткам своей тюрьмы и попыталась рассмотреть, что Песчаники собирались делать с ее соседом. Те неаккуратно вытолкали его наружу.

— Эй-эй, хлопцы, осторожнее, и так все кости хрустят.

— Куда вы его ведете? — в свою очередь воскликнула Олиф.

Она знала, что старик явно не одобрил этот поступок. Все-таки за все это время с его слов она поняла одно: нарываться нельзя. Никогда. Ни за что. Даже когда перед твоими глазами куда-то уводят твоего товарища, нужно сидеть и молчать.

Но Олиф так не могла.

— Сиди и помалкивай, девка. Иначе сейчас и тебя заберем.

Она уже хотела злобно огрызнуться, мол «Давайте!», но не стала. Потому что знала — этим она сделает только хуже.

Ее старого соседа вытолкали за дверь.

И больше Олиф его не видела.

Глава 13

Время тянулось мучительно долго. Сидеть на холодном полу было невыносимо, и Олиф принималась расхаживать туда-сюда. Однако, когда она в очередной споткнулась обо что-то и чуть не расшибла и без того израненный лоб, просто села и начала раскачивать из стороны в сторону.

Подвеску, что уронил дед, девушка сперва бережно держала в руке — на случай, если старик вернется, но спустя некоторое время стало ясно — сюда уже точно не вернется, и девушка просто надела ее себе на шею.

Наконец, когда Олиф уже думала, что еще чуть-чуть, и она начнет всерьез общаться со светожелами, тюремная дверь хлопнула.

Перед ее камерой стоял Ринслер. Вроде бы все такой же: встрепанный, с заросшей щетиной, чуть сгорбленный, больше напоминающий амбала… но все-таки уже другой.

— Ну что, нравится тут сидеть?

— Нет, — ответ вышел довольно хриплый.

— Очень жаль, а то посидела бы тут еще чуток.

Девушка не сводила с него пристального взгляда, пытаясь понять, как за вот за это можно добровольно жить отдать.

— Вы меня отпустите? — голос упрямо не слушался. Олиф почувствовала себя семидесятилетней старухой.

— Не знаю. Извинишься, может, отпущу. — Ринслер откровенно издевался.

Девушка не ответила. Хотя этого, в общем-то, и не требовалось. Дверь камеры открыл не пойми откуда взявшийся Песчаник и вытащил девушку наружу.