До нескорого, она же

Глаза Яра загорелись, и он миролюбиво попросил:

— Не подскажешь название почты?

Адресом для писем в самом деле служило название почтового ящика, и обычно маги ставили в качестве названия свое ФИО, только если не пытались скрыться от товарищей.

А я не пыталась.

Пожала плечами:

— Заболоцкая Яна Алексеевна. Без пробелов. Оригинально, не правда ли?.. А у тебя, Ярослав Владимирович?

Яр фыркнул и заметил:

— Я рад, что ты помнишь мое отчество. Но у меня название куда оригинальнее. Белый Олень. Без пробелов.

— Белый Олень? — переспросила я и рассмеялась. — Серьезно?

Он согласно покачал головой.

Я пару секунд смотрела на него, а потом заметила:

— В принципе, тебе идет. Но почему именно олень? А не осел, например, или буйвол… — я оглянулась вокруг и заметила женщину, выгуливающую собаку на той стороне дороге, — или мопс?

— Когда-то я был маленьким, — начал Яр. — И у меня тогда волосы ещё не успели потемнеть…

— У тебя они и сейчас светлые, — встряла я.

— Не настолько, — он покосился на меня.

— Когда-то были совсем… ну, золотыми, наверное, не знаю. А глаза большими и серыми. Да, они у меня сейчас большие и серые.

— Серо-голубые, — поправила я. — В данный момент больше голубые.

— Какая ты внимательная, — Ярослав качнул головой. — Но я не про то. Не совсем про то. Меня так называла мама, с самого детства — Олененок — и когда пришло время мне обзавестись своей магпочтой, я и оставил этого Олененка. Ярослав казался мне слишком скучным. А прозвище, данное мне мамой, хотелось увековечить.

Она как раз ушла незадолго до этого.

Он отвернулся.

И мне стало за себя стыдно.

Почему не мопс, ага. Идиотка. Ясно, конечно, что все черные бестактны, но ляпнуть то, что ляпнула я — это уже верх бестактности. Даже отцу было бы за меня стыдно, если бы он услышал, что я тут молочу своим языком.

— Десять лет, — вдруг произнес он. — Десять лет прошло с тех пор, как она умерла. А я прожил на свете восемнадцать. Понимаешь? — Яр покосился на меня. — Без нее уже больше, чем с ней.

Но до сих пор вспоминаю о маме хоть раз в день. Вроде бы и отпустил, но не до конца. Вроде и не должно быть так… больно, но даже спустя десять лет боль окончательно не ушла.

Ярослав говорил все это, смотря вперед, перед собой, будто находился не тут, а в своем детстве, и в тысячный раз переживал все то, что пришлось пережить единожды.

Я понимала его.

Моя мама до сих пор оставалась жива, но для меня ее тоже не существовало.