Ты нас вспомнишь

И как-то совершенно логичным и нормальным становится ответить на поцелуй – мягкий, пропитанный горьковатой терпкостью и сладостью шампанского…

Только вот крайне странно, что в чужих объятиях так уютно – словно Лину уже обнимали эти властные руки. Гладили. Ласкали. Словно она уже знает вкус этих губ и их прикосновения, выцеловывающие каждый изгиб тела – с изматывающей неторопливостью, приводящей к невнятным и совершенно очевидным просьбам, срывающихся с пересохших губ. И словно он ее тоже знает – знает как любовницу, с которой живешь долгие годы, от малейших реакций тела до родинки на груди, и при этом тоскует от невозможности встречаться чаще и насытиться…

И тем страннее становился мгновенный прозрачный барьер, возникающий между ними, стоит только выйти из спальни, возвращающей Лине ее благоговейный страх и трепет перед начальником.

– О, я вижу, все на мази, – усмехнулась Машильда.

– Ромашка! – выпрямилась струной запунцовевшая Лина. – Что ты!..

– Да шучу я, шучу, успокойся! – махнула рукой подруга. – Зато теперь понятно, с чего ты так мечешься. Вот что я тебе скажу. Ты девушка молодая, и всякие постельные шуры-муры тебе показаны даже с медицинской точки зрения. Врачи советуют, – многозначительно пояснила Машильда, продолжая наблюдать, как Лютик алеет всем, чем только может. – Я лично вообще не понимаю, как ты без секса прожила столько.

– Да не нужен мне твой секс! – досадливо воскликнула Лина. 

– Мой – нет, – спокойно отозвалась Машка. – А вот свой собственный – да. Ты его любишь? И я не секс имею в виду, с этим и так все понятно.

– Не знаю… – жалобно протянула Лина. 

Именно этот вопрос ее и в основном и мучил. Как ей казалось, она не любила – по сравнению с испытываемым к Олегу, спокойное и мягкое увлечение и рядом не стояло.Даже вкупе с желанием создавать уют для внешне холодного и неприступного Вадима Николаевича и периодически возникающим перед ним страхом (Лина тогда чувствовала себя словно мышка перед удавом).

Именно эти противоречия и чувства Лина и вывалила на Машильду. Та слушала, хмурилась, иногда кивала, подбадривая. И радовалась, что сама никогда в жизни так не заморачивалась, и все у нее просто и ясно.